Дом Анис, с прикрытой дверью, укоризненно промолчал мне вслед. И было в этом вынужденном молчании что-то такое, что я предпочла бы этой жуткой тишине хоть базарный гам, хоть громкие и самые изощрённые проклятия и ругательства, которые — я теперь точно знала — не самая сильная и впечатляющая вещь.
Бойся не ту собаку, вернее, теперь уже волка, которая лает, бойся ту, которая молчит? А ведь и правда, когда у волка есть дела поважнее, чем в беззаботного щенка играть, он подкрадывается и делает все свои волчьи дела совершенно тихо. Безмолвно. По-волчьи. Я медленно повернула голову и увидела серую тень, сливающуюся с вечерними зимними сумерками, которая скользнула легко, словно в танце по начищенному до блеска паркету. А ведь здесь водятся волки. Неужели от их присутствия где-то неподалёку я стала думать как-то… по-волчьи? Остаётся надеяться, что Амалия всё-таки была не из Соратников, иначе… не поймут. Да и я первая не пойму тоже.
Я предположила, что левая сторона от дома Анис, в которой находится «новый» Ривервуд, по запаху дыма, который доносил до нас лёгкий ветерок, приятно щиплющий в носу. И над лесом, освещённым двумя Лунами, спрятавшимися в тучи, поднимались столбы дыма из печных труб. Почему-то стало совсем не страшно, — словно я оказалась где-то на дороге на Тамбовщине, под Моршанском, и сейчас вечером возвращаюсь к себе домой. Дом старухи Анис оказался уже позади, и мне совершенно не хотелось ни оборачиваться к нему, ни тем более возвращаться и проверять, не забыла ли я там чего.
Ближе к поверхности сознания, как снулая рыба, поднимающаяся со дна Цны, всплыла и посмотрела на меня мёртвыми и выпуклыми, ничего не выражающими рыбьими глазами, странная… идея. Писатели назвали бы эту мысль болезненным любопытством, свойственным натурам… а фиг знает, каким именно, — раньше я читала не так много, если, конечно, книги были не в Скайриме, а такие отвлечённые понятия, как связь личности с тем, о чём она думает, меня раньше не интересовали.
Мы продолжали идти бодрым шагом в сторону Ривервуда, а подлая рыбина, сфоркусировав, наконец, взгляд своих невыразительных глаз, передала мне, как дохлую икру подсунула, наконец сформировавшуюся мысль. Мысль пахла тиной и затхлостью… подвала, затхлым непроветриваемым пространством — и мертвечиной.
«А ты не хочешь вернуться к дому доброй старушки Анис, которая была так добра к тебе и твоему другу, и проверить, хорошо ли закрыт её подвал? Её подвал, который она всегда так оберегала при своей жизни, Слышащая! Ах, да, ты ведь и не слышишь отсюда ничего, теперь уже кроме моего голоса, как печально…» — голос хихикнул, но я явственно чувстовала, что ему совершенно не печально и не грустно. И «Цицерон», чей голос я слышала в своей голове, был каким угодно, но только не глупым.
«Ах, да! Я совсем забыл: там, в подвале, заперт тот, кто убил старушку, когда та отвлеклась и пропустила самый важный момент своей жизни: момент собственной смерти. И убийца умрёт вовсе не за то, что без спросу полез в подвал, всегда запираемый старой ведьмой, он умер за то, что он убийца, и он мог бы убить и вас тоже. На тебе испорченная броня, Амалия! — внутренний глос изменился и теперь звучал совершенно по-другому, так же эхом, но словно прежнего безумного болтуна оттолкнул кто-то другой — Никогда не носи на себе ничего от испорченной брони, тебя ведь предупреждали! Амалия! Ты можешь снять с себя броню? Ты можешь переодеться? Ты можешь ответить мне? Ты свободна?»— взволнованно зачастил далёкий голос-эхо.
Казалось, что где-то в параллельном измерении моя проекция уснула и не может то ли выходить на связь, то ли поддерживать контакт, в результате чего кто-то пытается расшевелить её и привести в себя.
К сожалению, я так и не смогла понять, что это был за голос и откуда он шёл, но… Мне показалось, что это был голос разума, усиленный магией, которая, похоже, свободно циркулировала здесь повсюду и даже была в самом воздухе, и перешедший мне по наследству вместе с телом Амалии — и, похоже, не только. Однако, эта мысль о броне…
С тех пор, как мы появились в хижине Анис, она меня полностью переодела, и где находилась та безнадёжно испорченная броня, порванная на самом интересном месте, в данный момент меня совершенно не интересовало. Не хватало ещё обо всяких тряпках беспокоиться, когда я тут, понимаешь, чуть на поля счастливой охоты не отбыла! Решив, что мне пора учиться быть императорской дочкой и начинать это надо с того, чтобы без сожаления забывать рваные шмотки, я оглядела то, что на мне было надето сейчас, и осталась вполне довольна результатом осмотра. Эх, зеркало бы мне… лучше — два. чтобы на свои волосы сзади посмотреть.