— А вообще, нельзя говорить с малышами о серьёзных вещах, — закончил он пренебрежительным тоном, — не потому, что они и так и так ничего не поймут, но и потому, что могут пойти и рассказать всё старшим.
Что он имел ввиду, Фарвил не понял, — но он никогда и ни на что не жаловался, и не только на странного кузена, зазнавшегося только потому, что он уже считается почти взрослым. В семье вообще как-то было заведено так, что дети не задавали никаких вопросов — а взрослые на них не отвечали. И всем всё нравилось и так. По крайней мере, если не задумываться, — а они и не задумывались об этом. Как правило, нас больше беспокоит плохое, а о хорошем мы просто не думаем.
И то ли по этой причине, то ли из-за атмосферы благоденствия и расслабляющего спокойствия, витающей в стенах отчего дома, но Фарвил, которого с детства почему-то звали Марен, был свято уверен, что с кем-кем, а уж с ним-то точно ничего плохого не случится. Вообще никогда. Он искренне и безумно любил жизнь и был уверен, что жизнь тоже его любит. До сих пор, сколько он себя помнил, его всегда все любили, разве потом могло бы стать как-то иначе?
Без ложной скромности он сделал для себя вывод, что его можно любить в любом случае и при любом раскладе, — и за что-то, и за его личные качества, о которых он имел пока только смутные представления, и просто так.
Просто за то, что он есть.
Такой незамысловатый и нехитрый, но в чём-то эгоистичный молодой расчёт всегда успокаивал Марена, питая его иллюзию неуязвимости и всемогущества. К тому же, его родители были очень состоятельными и могли позволить себе всё или почти, а значит, в случае чего он никогда не останется один, компанию ему составит хотя бы прислуга.
А Жизнь загадочно молчала, улыбаясь уголками губ, и прикрываясь, как невеста, полупрозрачным покрывалом, — и не отвечала ничего. Но ведь и так было заранее ясно, что именно она бы ответила? Но никто, кроме неё, не знал, что именно она скрывает: звериный оскал хищника — или любящую и всепрощающую улыбку доброго высшего покровителя.
Достигнув относительно зрелого возраста, когда все, и в том числе и мы сами, считаем, что имеем право не только брать ответственность за свои решения, но и полноценно радоваться жизни, «а не как дети», — но при этом, как дети, полагать, что раз уж мы добрались до моря, теперь нам точно море по колено, Марен почувствовал, что его предчувствия его не обманули и жизнь и правда начала удаваться.
Неизвестно, почему он вообще так решил, потому что никогда ещё не видел никакого контраста, и даже не подозревал, что могло бы случиться и иначе. Но вечное счастье и благоденствие расхолаживают, хоть и поддерживают в нас оптимизм и уверенность в том, что если раньше всё было хорошо, то и потом оно будет только таким и уж никак не хуже. А те, кому по какому-то недоразумению не повезло, или вообще не везло ни разу, — определённо они сами в чём-то виноваты. С ним-то самим, например, никогда и ничего плохого не происходило!
И Жизнь, то ли уступив юному напору и молодой бесцеремонной жадности, то ли следуя каким-то своим, только ей одной известным прихотям, сбросила свои цветные яркие одежды, развернула разноцветный веер предсказаний и возможностей. Ох, если бы ещё кое-кто сбросил свои одежды… как в жарком предрассветном сне, вспоминать о котором потом так сладко и стыдно, — и о чём, разумеется, никому не расскажешь. Ни в своём окружении, ни даже собственному дневнику, который подарил Фарвилу его дед-моряк, — путешественник, бродяга, любимчик фортуны и неутомимый авантюрист.
От пустых, ещё ничем не заполненных листьев тонкой бумаги, напоминающих хорошо высушенные и качественные листья сиродильского табака, пахло цветами и травами, которые во время бесконечных путешествия клала сушиться его бабушка. Бабушка Марена обладала лёгким характером, а также выгодным отношением ко всему происходящему, полагая, что такое великовозрастное дитя, как её муж, никуда нельзя отпускать одного. Дедушка знал об этом — но никогда не был против, уже потому, что вместе всегда веселее. А ещё — безопаснее.
И то ли из-за врождённой стыдливости, то ли из-за нежелания доверять свои самые сокровенные мысли и желания чистому листу, на котором, казалось, уже были написаны без слов другие желания, другие события и путешествия, но юный данмер предпочитал мечтать о своей подруге, не рассказывая об этом своему дневнику, — и заглядываться на девушку, не говоря о своих чувствах даже ей. Не имея опыта общения с женщинами, но зато обладая иллюзиями касаемо прекрасного пола, Фарвил то видел то, что недоступно другим, уже привыкшим к жизни и присмотревшимися, — то наделял свою избранницу теми качествами и помыслами, которых у неё и с рождения не было.