Глава 12. Выросшие крылья
«Ты снимаешь вечернее платье,
стоя лицом к стене,
И я вижу свежие шрамы на гладкой,
ак бархат, спине.
Мне хочется плакать от боли
или забыться во сне.
Где твои крылья
которые
так нравились мне?
И если завтра начнется пожар,
и все здание будет в огне,
Мы погибнем без этих крыльев,
которые нравились мне.
Где твои крылья,
которые нравились мне?
Где твои крылья,
которые нравились мне?»
Наутилус Помпилиус — «Крылья»
Воцарилось молчание.
И в наступившей тишине стало слышно, как потрескивают поленья в остывающем очаге Эмбри, любезно приютившего нас не только на эту ночь, но и вообще на неопределённый срок.
— А что случилось дальше? — спросила я и, как мне показалось, довольно бесцеремонно прервав не только безрадостные воспоминания эльфа, но и саму ночную тишину.
Данмер бросил на меня испуганный взгляд и мне показалось, что на мгновение его лицо исказилось от отчаяния и ужаса. Интересно, что же он вспомнил такого ужасного? Ну, не убили же его там, раз сейчас он сидит напротив меня! Хотя, надежды на то, что потом его отпустили с извинениями и выплаченной компенсацией, размеры которой были установлены судом, у меня почему-то не было. Может, мне стоило мне пытаться поддержать или продолжить беседу, похлопав его по плечу и сказав «забьём стрелку козлам, мужик»? Или, того нелепее, потрепать его по щеке? Ага, ещё конфету дать, как ребёнку. Так по-дурацки себя даже Эмбри не ведёт, особенно в этой новой вселенной. Интересно, а какие здесь вообще могут быть конфеты?
«Ну, что ты за человек, Машка? — донёсся до меня, как сквозь толщу воды, голос Кати, моей сестры из той, другой, доскайримской жизни. Когда Скайрим был для меня только компьтерной игрой, пусть даже и самой любимой — Человек, в котором нет человечности, — это просто… даже не знаю, кто. Нежности в тебе нет, женской чуткости, женской мягкости…»
«Ну, раз так, — ответила я, — значит, я сейчас пойду на кухню и наше пиво одна выпью. И всю закуску одна съем. Я не человек, я лысая обезьяна. Хожу себе на задних лапах и размахиваю дубинкой. Мне можно.»
«Машка-какашка ты, вот ты кто. А ну стоямба! Я тебе сейчас выпью. Я тебе сейчас съем. Распустилась тут без меня, понимаешь.»
Воспоминание схлынуло, оставив после себя, как пляж после прибоя, усеянный морскими звёздами и двустворчатыми раковинами, тихую, глубокую, лёгкую и щемящую грусть.
Катька, сестрёнка… мой мальчик Катя.
Не знаю, где ты сейчас, но я очень надеюсь, что с тобой ничего не случилось. — ни плохого и ни хорошего. Что ты осталась сама собой, моей вредной, противной, заносчивой, любимой младшей сестрёнкой. И ты не бродишь в Тамриэле в образе не знаю кого или в каком другом мире. Мы не NPC, этот мир для нас не родной и жить в нём могут разве что только, по сути, наши неубиваемые игровые аватары.
… Надеюсь, что та искренняя гамма чувств, которая отразилась на моём лице, была не только грустной и подходящей к ситуации, но и к моей, возможно, допущенной бестактности. Типа, я сочувствую тебе, мужик, аж слов не нахожу, давай рассказывай дальше, я вся внимание и вся сочувствие.
Подумала — и сама обалдела от такого заключения. Я, Маша, — и сочувствую? Обычно я столько не пью, потом сушняк будет.
«Ну, так то — ты, а это — Амалия Мид. — промелькнула в моей голове мысль — И просто от того факта, что ты — попросту чужая душа в чужом теле, ты не заменила собой её».
Может, эта неизвестная Амалия Мид была (остаётся? есть?) доброй девушкой, которая умела сочувствовать, приходить на помощь и поддерживать. Только спасти Дага и Асу в Хелгене она не успела, но по уважительным причинам, — она была в плену и уже мертва.
И её связанный труп везла на место хелгенской казни лошадь генерала Туллия. А учитывая то, что перед смертью двое мятежников думали не о родителях, не о своих семьях, не о доме, а о ней, дочери императора, — значит, она была настоящим человеком так же лихо, как я в своём мире и в другом теле ругалась, курила, пила, боролась за своё место под Солнцем с подросткового возраста и вышибала головой все закрытые двери так, что они начали слетать с петель от одного удара, — и череп стал крепче бронированного танка.
Да только ушли некоторые душевные качества, оставшись невостребованными, не выдержав контрастного соседства с тем, во что я превратилась. И закрылся родничок на неокрепшей голове юной Машутки, который, наверное, и привязывает нас ещё к добродушному ласковому детству, беззащитному, любящему и бестолковому.
Вот только беззащитной я уже давно не была.