Он, Фарвил, обманывал, воровал, нарушал закон и пытался заслужить любовь других, зная, что никто и никогда не будет любить его просто так, уже за то, что он просто есть. Но он никому не причинял зла, не мучал и не убивал. Он никогда не умел сражаться, и даже убить мелкое животное заклинанием пламени для него было серьёзным подвигом и проявлением мужества. Или навязываться тем, кому мы не нужны и кто всегда хорошо жил без нас — это и есть смертный грех и великое преступление?
Теперь несчастный дурень смог наконец увидеть лицо Жизни, — и ему чуть не стало плохо от осознанного и увиденного. А бандит, с лёгкостью удерживающий его на плече и, казалось, даже забывший о нём, словно он нёс просто какой-то тюк, показался чуть ли не хорошим другом. Потому что был человеком, хоть каким, но человеком, — и живым. Не стоило надеяться, впрочем, что потом его в конце-концов пощадят, — но мы все в любом случае смертны, а пока его ещё несут куда-то на казнь, жизнь продолжается.
Короткая и бессмысленная жизнь… А у всех ли живых существ жизнь имеет какой-то смысл и значение, да и просто является осмысленной?
Несчастный почувствовал, как сердце бьётся где-то в горле, а перед глазами мельтешат хлопотливые чёрные мушки. Длинные чёрные волосы свисали вниз и безжизненно колыхались на ветру. Тело, теряющее чувствительность от крепко затянутых верёвок и долгой неподвижности, словно обдало крутым кипятком. Много чего происходило с ним за последнее время… но почему-то именно вид его волос, растрёпанных и свисающих в таком непривычном для него положении, навели его на мысль, что…
И именно созерцание собственных волос навело его окончательно на эту мысль, что…
«Эээтоооо — конееец… коооо-нееец…» — голосом призванного из склепа предка прошелестел внутренний голос.
И заглянули в обмершую душу мёртвые глаза призрака, и повеяло пустотой, запахом гнили и сладковатым тленом склепа.
Фарвил не будет покоиться в родовом склепе и не будет блуждать там столетиями, ожидая беспечных искателей приключений или наглых мародёров, пока те не откроют заржавевшую тяжёлую дверь.
Вполне возможно, скоро его вообще нигде не будет.
Несколько мгновений охваченный смертельным ужасом Марен пытался сделать судорожный вздох, словно забыв про кляп во рту, прежде чем погрузиться в состояние, напоминающее тяжёлый и беспробудный сон умирающего.
***
Эта часть истории, рассказанная каким-то бесцветным голосом, — словно поднятый из гроба, но не воскрешённый покойник стоит, вернее, сидит перед своим призывателем и безэмоционально и обстоятельно рассказывает во всех подробностях, как и при каких обстоятельствах он нашёл свою безвременную кончину, почему-то подействовала на меня удручающе. Показалось, что воздух в помещении сгустился и стал пахнуть сладковато-гнилым, камин, оставленный Эмбри на ночь, превратился в застывшую картонную декорацию, а я сама видела ожившего мертвеца, который просто хотел рассказать про то, кто и как его убил.
Страшно не было.
Было тоскливо — так, что в тот момент я поняла, что вряд ли я ещё когда-то смогу смеяться и что ещё очень нескоро улыбнусь.
И две девушки, две линии судьбы, две… две покойницы? слушали, затаив дыхание, и рассказ эльфа, и ночную тишину. И только Эмбри, мирно похрапывающий в своей комнате, казался здесь единственным живым.
Что-то в глубине души удивилось с долей быстро тающего любопытства, в каком случае должна быть такая выдержка, похожая на отстранённость, — но потом подумала, что меня это, наверное, не очень-то и касается. А что, собственно, я хотела увидеть? Истерику с картинным заламыванием рук и падением в обморок, с нюхательными солями и…?
Или прославление своих воинских подвигов, когда герой, как богатырь из наших сказок, лежал-лежал на печи, а потом внезапно взял да и встал, и превратился в богатыря? В смысле, а потом Фарвилу надоело, он одним движением порвал верёвки и двумя ударами обяснил своим похитителям, насколько они были неправы. Кажется, Рагнара Рыжего за что-то подобное убили. Нет, не за подвиги, а за болтовню. Может, скайримский народ настолько суровый, что пустую болтовню не любит. Или же здесь делать можно, — а вот говорить об этом уже нет. Не знаю, никогда не пыталась разобраться в этом лучше, пока у меня водка стынет квесты простаивают.
***
Фарвил пришёл в себя, когда его довольно-таки грубо и бесцеремонно бросили на землю, как мешок. Тело напомнило ему, что он всё-таки ещё жив, целой гаммой ощущений и чувств, болью от ушибов и тугих узлов.
Один из разбойников, вразвалку подойдя к лежащему на земле беспомощному пленнику, поднял его, как тюк с бельём, и освободил парой резких и точных движений. Упав повторно, Марен чуть не заплакал от жгучей боли: кровообращение начало быстро восстанавливаться.