— Обвиняют в преступном обладании путевода, — зачитывал горбатый. — Обвиняют в публичной хуле Владык и Власти. И наконец, обвиняют в организации Ордена, так называемых, «Войнов Замора», — горбатый убрал листок. — Сарсум, тебе есть, что сказать?
К стеклу подбежал шишкоголовый узник в разодранной арестантской робе.
— Да не ведомо тебе, сколько всего преподнес я Прорве Предвечной, — закричал он. — Я и тебя…
Горбун махнул. Аппарат на платформе засвистел, и обвиняемый взорвался с коротким хлопком. Стекло залило кровью и ошметками внутренностей. Через секунды три камера самоочистилась и свет в ней погас. Платформа поплыла вверх.
— Т-ты, Хайс, т-также закончишь, злая мерзость, — тихонько сказал заика и прокричал: — У меня жалоба, господин палач.
— Я тебя слушаю, — сказал горбун.
— А вот этот, п-подо мной который сидит, сначала голодает, а п-потом с-стены тут трясет. Вы уж его казните быстрее что ли.
— Это правда? — спросил горбатый у надзирателя. Платформа опустилась до уровня камеры Ники.
— Вы не переживайте, свою дозу нейтрализатора он получает, — ответил надзиратель. Он отстегнул с пояса пузырек и бросил в камеру Хайса. Старик закашлялся в фиолетовом дыму.
Палач укоризненно покачал головой.
— Выслушайте меня, пожалуйста, — сбивчиво позвала Ника. Палач вопросительно приспустил очки. — Я бы хотела… Вторжение, я обнаружила вторжение. Поймите, люди могу пострадать. У меня есть доказательства.
Палач отвернулся, скупо шевельнул пальцами, и платформа унеслась вверх.
Ника в гневе занесла ногу, чтобы топнуть, но шустрые песчаные струи намекнули остановиться. Вспомнились слова палача: «причинение увечий низшим». Не так уж я тебя изувечила, Майкин, подумаешь пара надрезов.
От мыслей о прикованном к столу артисте заколотилось сердце, часто задышала грудь. Ника улыбнулась и тут же смахнула наваждение. Она прислушалась к песне в голове. Песня была на месте.
Прилетела платформа, остановилась над камерой Ники. В просвете засверкал желтый луч, и заика зашелся в отчаянном визге.
— Не разевай п-пасть, гнида, — передразнил тюремщик, закончив наказание.
Вечером, когда приглушили свет, молчавший целый день Хайс, заговорил.
— Никто не забирал мою свободу надолго и эта тюрьма не преграда. Да услышат духи в Безлюдье Хмуром — я тебя получу.
— Это т-ты мне? — спросил заика.
— Не тебе, — подсказал хриплый. — Девчонке.
— Что, т-туловище, он тобой занялся? — Заика противно рассмеялся. — Мне показалось вы приятели. Эта мерзость тебе уже говорил какой он благодушный? Советовал вены разгрызть? Психопат же ты, Хайс. О-о-о-х, засыпаю. Счастья вам в сновидениях. Сделайся помягче, песочек. Вот так, хорошо. Ага, спасибо.
Так прошла неделя. Ужины, обеды, завтраки, слизывание воды. Хайс методично смаковал будущие Никины муки. Заика привычно извергал оскорбления, пока в один из дней тюремщики не увезли его вниз. Камеру заики занял инопросторный человек. Когда тот запрыгивал, Ника успела заметить лиловую кожу. Новый заключенный говорил по-испански, он сразу ласково обратился к песку. За эти дни прошло три казни. Одна где-то наверху, две возле дна колодца.
Савелий и Ника разъясняли надзирателям насчет вторжения и просили о встрече со следователем или руководством тюрьмы. Однажды каждый получил порцию желтого луча. Просить прекратили.
Чтобы отвлечься от тревожных мыслей, Ника упражнялась. Делала растяжку, отжималась, отрабатывала удары, непременно спрашивая у песка разрешение перед тренировкой.
Утром, после завтрака — банка стылой похлебки и три редиски — Ника легла подремать. Внезапно привычный гомон тюрьмы стал громче. Заключенные выходили к стеклам и смотрели вверх. Перед Никой с нечеловеческим ревом пронесся пылающий узник. За ним падал мертвый тюремщик в огне. Следом сразу два горящих арестанта. Ника вопросительно посмотрела на Савелия. Охотник в ответ пожал плечами.
Из камеры рядом с камерой Савелия выпал человек; стоял и, вдруг замахав руками, с воплями полетел вниз. Ника выбросила вперед руку — стекла не было. Она осторожно выглянула наружу. Вверху из кольца зазора между платформой и стеной выпадали горящие люди.
Следующим, что она увидела, было белое морщинистое лицо старика Хайса: он высунулся из-за перегородки. Ника вполне уловила сходство с Хо. Старик Хайс был высоким и крепким. Он ловко перешел в камеру Ники, взглянул яростными налитыми кровью глазами.
— Я обещал, что все так и будет.
Морщины на белом лице старика изогнулись зловещей паутиной. Он выгнулся в пояснице, хрустнул позвоночником. Рядом с дикими воплями пролетело трое полыхающих заключенных. Запахло печеным мясом и палеными волосами. Арестантская роба на Хайсе заколыхалась, словно под порывами сильнейшего ветра, синевато засветились кисти. Старик напрягся и тяжело выдохнул, будто сбросил с себя тяжесть. Свечение пропало, одежда успокоилась.