— Да кто ж его разберет? — ответила Полосинская. — Наверное, ничего занятного, иначе бы изъяли. Оно в реестре числится.
— Возьму, пригодится.
Ника бросила ткань на стул и украдкой умоляюще взглянула на Тайгера. Тот мгновенно понял, чего она хочет, помог упаковать чемоданы, и, не дав опомниться, выпроводил Полосинских из квартиры.
«Такой чуткий, кажется, у нас могло бы с ним что-нибудь получится, — подумала Ника. — А мне уезжать».
— Ты, в самом деле жульничала на забеге? — спросил Тайгер.
— Да все хороши. А мне без хитрости и подавно… Сам посуди. Из каких семей детки отбор проходили? Из каких родов, племен, кланов? Из богатых, знатных, влиятельных. Отпрыски благородные. У них и подготовка, и учителя из-за горизонта, и книжки они секретные читают. Были у меня шансы? Я твоих-то, Тайгер, всего три занятия оплатить смогла. Как ты вообще меня запомнил?
— Ты похожа на женщин с моих планет. Умрут, но цель не оставят. Я ждал, что ты чаще будешь у меня тренироваться.
«Намекает, что я ему нравлюсь?»
— Я, пожалуй, тоже пойду, — сказал Тайгер. — Тебе отдохнуть надо.
«Или не намекает?»
Ника кивнула, подошла к нему и попыталась поцеловать в щеку, но вспомнила, что покрыта мазью, улыбнулась и пожала Тайгеру руку.
— Спасибо тебе. Надеюсь, когда-нибудь увидимся?
— Надеюсь, — ответил Тайгер и вышел из квартиры.
Перед сном в кровати Ника села в позу лотоса и погрузила себя в полимирное состояние. Воздух в спальне сгустился, по стенам забегали тени.
— Не ты, другой, — громко сказала Ника.
Повсюду защелкали разряды статического электричества. Темно-русые пряди на голове зашевелились. Ника узнала гостя, это был ее посредник. Она медленно вдохнула и выплеснула из себя частицу припасенной для подношения личной энергии. В пространстве спальни раздалось несколько бодрых щелчков, заблестели искорки.
— Передай Покрову, — попросила она посредника. — Скажи, чтобы выздоравливал.
Ника закончила подношение Покрову — добрая семейная традиция вносить вклад в защиту просторов — и выпила немного успокоительного эликсира. Но успокоение не пришло. Что-то Нику раздражало. Она закрыла глаза, сосредоточилась и быстро нашла источник раздражения. Это была откуда-то звучащая песня. Пела женщина. Слов не разобрать, мрачные завывания, похожие на смесь баллады и погребального плача. Песня звучала тихо, но было слышно, что музыкальное сопровождение отсутствует. Мотив навевал тоску, если не сказать жуть.
На долю секунды песня прервалась и началась другая, также до дрожи гнусная, вызывающая необъяснимую тревогу. Пел ее тот же женский голос. Ника подумала, что кто-то в многоэтажке крутит альбом этнической музыки или упражняется в вокале.
Ника легла, закрыла глаза. И вдруг произошло то, чего не было с самого детства. Она не смогла заснуть. Давным-давно мать обучила Нику, равно как и ее братьев и сестер, засыпать мгновенно, и ни разу этот навык не подводил. Но сейчас проклятое пение не давало погрузиться в сон.
Ника вскочила с кровати, всерьез вознамерившись прекратить это безобразие: приказать выключить запись или заткнуться безумной певичке, что голосит без умолку какую-то мерзость. Для этого необходимо было определить из какой квартиры доносится пение. Понять было сложно, сверху или снизу. Ходить по всему подъезду вслушиваться у каждой двери не хотелось. Ника вышла на балкон и высунулась под дождь. Несмотря на шум города, песню было слышно. Нику поразило то обстоятельство, что пели вовсе не в ее доме, а где-то далеко на улице и, кажется, на юго-западе.
Ника вернулась в постель, включила на телефоне хардкор и назойливая песня растворилась в гитарных риффах.
Спустя минут десять Ника спала беспокойным сном. Всю ночь ей снилась чрезмерно намакияженная старуха, которая стояла перед микрофоном на веранде детской площадки, и завывала свою поганую песню. Ника кричала на нее, внушала убираться вон из Москвы. Старуха интеллигентно извинялась за беспокойство, обещала больше не петь, но когда Ника уходила с детской площадки, старуха затягивала новый заунывный вой.
Глава 4. Муза
Голая девушка уставилась на Майкина большими черными глазами.
— Ты… — вымолвил он, быстро взглянув на дверь — закрыта, подперта тумбочкой. — Как ты здесь…
Девушка не моргала, лицо ее было неподвижным, точно у восковой фигуры.
Майкин разозлился. В голове закопошились мысли: скрытая камера, сексуальное домогательство, подстава. Он опустил экран ноутбука и пошел к двери.
— Уходи отсюда, уходи, я сказал. Это моя комната. Храповы, черти.
Майкин отодвинул тумбочку, вышел в прихожую, включил свет и постучался к хозяевам.