— Вы не могли бы идти помедленнее, — возмутилась Ника, — я за вами не поспеваю.
— Рот открывать запрещено, — сказала конвоир и прибавила шагу.
— Куда мы идем? На допрос? Да не бегите же вы.
Сопровождающая резко остановилась. Эхо ее каблуков затихало в глубине тоннеля. Ника отчетливо услышала песню откуда-то слева. Конвоир повернулась, отстегнула с пояса черную дубинку и коснулась ей шеи Ники. Судорога больно свела тело, вдобавок умные оковы с треском впились в кожу.
— Это обязательно? — со злостью спросила Ника.
— Клювик держим закрытым, — конвоир прислонила дубинку к щеке узницы. Держала долго, судя по ухмылке, не без удовольствия. От боли у Ники перед глазами поплыли звездочки.
Закончив наказание, конвоир вопросительно вскинула тонкие брови.
— Понятно, — держась за лицо, буркнула Ника.
Свернули в узкий проход. Перед ними медленно поднялся металлический затвор. Конвоир завела Нику в гранитный зал с полированным полом. Там в дюжине тесных кабинок за компьютерами работали служащие Надзора.
Тетка взошла на мостик над огромным колодцем и, похлопывая по дубинке на поясе, указала на серое тряпье под ногами.
— Живее, — сказала она, брезгливо двигая носком тряпки. — Кроссовки тоже снимаем, все снимаем.
Веревки развязались, но продолжали елозить на кистях и щиколотках. Ника скинула одежду и облачилась в полотняные штаны и рубаху. Затем она посмотрела вниз. Колодец напоминал вывернутый наизнанку стеклянный небоскреб, за витражами которого были прямоугольные ниши. В каждой нише стоял или сидел человек в сером.
— Тюрьма, — угрюмо произнесла Ника.
Конвоир с улыбкой кивнула. Ника сложила молитвенно руки. Путы с шелестом, обвились вокруг запястий и щиколоток.
— Послушайте, мне нужно поговорить с вашим начальством. Я обнаружила вторже… Ай!
— Губешки сомкнуты, — сказала тетка, убирая боль-дубинку от живота Ники.
Снизу к мостику подлетела дискообразная платформа. Конвоир толкнула на нее Нику и сделала замысловатый жест. Летающая платформа начала медленно опускаться.
Заключенные загалдели. Не смотря на стекло, отделяющее камеры от внешнего мира, узников было отчетливо слышно. К земным языкам примешивались инопланетные, много кричали и по-русски. Кто-то просил о пощаде, кто-то клялся в невиновности, иные швыряли в конвоира, а заодно и в Нику проклятья.
Платформа остановилась примерно посередине колодца тюрьмы. Конвоир кивнула на пустую камеру:
— Войди.
Ника замешкалась, не понимая, что делать со стеклом.
— У тебя есть выбор, — злорадно заявила конвоир. — Прыгни вниз. Избавишь от сложностей и себя, и других. Некоторые так делают.
Между платформой и витражами камер был промежуток около метра. Ника глянула на далекое дно колодца и отрицательно помотала головой. Конвоир швырнула девушку на стекло, Ника пролетела насквозь и упала на рыхлый пол.
Она поднялась, осмотрелась. Камера была прямоугольная, метра три шириной и шесть вглубь. Свет в камеру приходил снаружи, от ярких полос межэтажных перекрытий. Боковые стены камеры были гладкие, задняя из неровного камня, по которому, журча, стекала вода. Ступни приятно согревал мягкий песок. Путы со скрипом соскочили с рук и ног, и песок поглотил их. Ника зачерпнула горсть, пропустила сквозь пальцы. Это бы не столько песок, сколько мелкие теплые гранулы.
Она подошла к стеклу, постучала, изнутри оно было твердым. Обитатели других камер глазели на новенькую. Пятью уровнями ниже сидел Крикунов, грустно рисуя на песке круги; четырьмя выше к стеклу подошел Савелий.
— Савелий, Савелий, — закричала Ника.
— Ника! — пробасил сверху охотник.
— Тебя допрашивали? Ты рассказал про вторжение?
— Нет, меня сразу сюда.
— Надо что-то делать.
—Да заткнитесь вы! — гаркнул Савелий галдящему улью заключенных, но шум только усилился.
Савелий еще что-то крикнул. Ника похлопала по ушам, показывая, что не слышит.
Слева донесся голос.
— Власти ей что, прожует и выплюнет. Закон простой: кто может, тот и берет.
Ника прислонилась к стеклу. Из-за искривления стен колодца удавалось видеть часть соседней камеры и полулежащего старика, его длинные белые волосы наполовину закрывали лицо.
— За что тебя сюда, дочка? — спросил он.
— Долго рассказывать.
— А меня за что?
Нике не хотелось беседовать, но она ответила:
— И за что же?
— За святое, — сказал белоголовый старик.
Кто-то обитавший в камере над стариком, заикаясь, рассмеялся:
— C-слушай больше его. За с-святое он.