На платформе два служащих тюрьмы в коричневой форме брали из прозрачных ящиков бумажные кульки и кидали в камеры. Доносились раздосадованные крики заключенных. Пузан с синюшней кожей и рогом во лбу возопил по-русски:
— Опять не разбудили? Мой ужин в песок упал. Бросьте еще, я три раза пропустил.
— А что, попутчики в сновидениях не кормят? — рассмеялись тюремщики и повернулись к Нике.
Она встала как вратарь, ожидая, что придется постараться, чтобы поймать кормежку, но тюремщик бросил еду аккуратно, кулек пролетел сквозь стекло, прямиком в руки.
Ника стоя поужинала куском хлеба, огурцом и яблоком. Огрызок вместе с бумагой бросила на пол. Песок забурлил, закружился вокруг мусора и принял в себя.
— Хороший песок, — похвалила Ника. — Молодец.
Она подошла к задней стене камеры. Здесь в полутьме попыталась подставить ладони так, чтобы в них набралась стекающая вода. Ничего не получилось. Пришлось последовать совету Хайса. Ника прильнула к камню губами, попила и на всякий случай сказала:
— Хорошая стенка, молодец стенка.
После она села к стеклу в правый угол — хотела лучше разглядеть своего соседа Хайса. Старик сидел слишком близко к ее камере и потому виднелись лишь белые волосы.
— Опять, Хайс, голодаешь? — спросил Заика:
Старик молчал.
— Думаешь, я боюсь тебя?
— Конечно боишься, — спокойно сказал Хайс.
— А вот и не боюсь. С-стены здесь завороженные как чертоги в Миражных Далях. Жри, не жри, а никуда ты из клетки своей не выберешься.
— Почему вы не едите? — спросила Ника.
— Еда и вода отравлены, — ответил старик. — Тюремные душегрызы подмешивают нейтрализатор, чтобы мы не могли сфокусировать энергию.
Ника попробовала сделать давний трюк — разряд между ладоней.
— Подстава, — бросила она. — Никак не могу поймать течения.
— С-смирись, Хайс, гладь п-песок, — зевая, сказал заика. — Эй, девка. Т-туловище. Тебя почему сюда посадили? Почему моего друга перевели?
— Такая же мразь, как и этот, — пояснил Хайс.
Заика не унимался:
— Т-туловище, отвечай.
— Сам ты туловище, — сказала Ника.
— Да идите вы оба, — протянул заика и заорал: — В-варваррон, ты где? Отзовись, Варваррон. — Снизу донесся приглушенный крик. — Жив шустряк, хорошо.
Ника думала, каким образом рассказать Наздору о вторжении. Для начала она решила теснее сдружиться со стариком, он опытный, вдруг подкинет идею.
— Хайс, с каких вы просторов? — спросила Ника.
— Мой дом дорога.
Заика хихикнул:
— Расскажи лучше с-свою с-слезную историю, про то кого ты ищешь.
Хайс с шумом выдохнул и притих.
— И кого же вы ищите? — спросила Ника. — О, простите мою бестактность. Вы можете не отвечать.
— Почему же, я отвечу. Мой ребенок в миг перед смертью бросил весть о себе через Хмурое Безлюдье. Я принял его последний крик прощания. Жаль, мальчик не успел поведать, кто перервал череду его радостей. Я ищу убийцу своего сына Хо.
— Хо? — невольно переспросила Ника и досадливо закусила губу.
— Да, Хо, — встревожился Хайс. — Ты знала его?
— Нет, — стараясь выглядеть равнодушной, ответила Ника.
Хайс прыгнул вдоль стекла к дальнему концу, забросил волосы назад и уставился на Нику белыми глазами. Она узнала его расу.
— Не видела? — настаивал старик.
— Говорю же, нет.
Хайс ушел вглубь камеры и что-то ласковое сказал песку на непонятном языке.
— Уи-уи, какие мы чувствительные, — гнусавил заика. — Хочу признаться, Хайс. Ведь это я твоего Хо прикончил. Да. Ты мне не веришь? Свернул я твоему выродку шею. Хрясь, и все, нет больше Хо.
— Вчера ты говорил, что позвоночник ему сломал, — напомнил кто-то хриплый, под камерой Ники.
— Неважно. Давить мрачных, давить. Слышали? В Хмуром Безлюдье они шепчутся. Мерзостные чудодеи. Меня сейчас вырвет.
Ника свела глаза ко лбу, попробовала переброс энергии. Не получается. Теперь она явственно ощущала в себе нейтрализатор. Мягкий песок шевелился и нежно массировал.
Ника принялась рассматривать заключенных. Узники лежали, сидели, общались. Кто-то удалялся в темную глубину своих камер, кто-то выходил на всеобщее обозрение.
За стеклами было много инопланетян. В камере напротив, не моргая, смотрела на Нику худышка с широко расставленными, чуть не до висков круглыми глазами. Здоровяк с бугристой лиловой кожей сидя качался и бормотал, будто молился. Накрывшись лохматым крылом, дремал иноземец, плавно двигая необычайно острым подбородком.
Ника помахала Савелию и Крикунову. Савелий весело покачал головой, а бывший куратор отвернулся.
Свет потускнел. Тюремный шум постепенно стихал.
Уровнем ниже хриплый сосед и звонкоголосая женщина завели беседу. Точнее они разговаривали и раньше, но из-за гула их было плохо слышно.