Решился бы он использовать протомолекулу в своих целях?
Возможно. А возможно, и нет. Так или иначе, но пока он оставался их другом и надо было дать ему шанс оправдаться.
— Фред, я… — снова начал Холден и снова умолк.
Фред опять кивнул, и улыбка исчезла с его лица.
— Мне это не понравится, — хмуро констатировал он.
Холден вцепился в подлокотники офисного кресла и поднял себя на ноги. С непривычки он толкнулся сильнее, чем следовало, и при трети g чуть не взлетел в воздух. Фред хихикнул, и его нахмуренные брови снова разошлись.
Ну вот. Этот смешок взломал страх и обернул его гневом. Утвердившись на ногах, Холден склонился и обеими руками уперся в стол перед носом у Фреда.
— Вам, — проговорил он, — смеяться нечего. Пока я не уверюсь, что это не ваша вина. Потому что, если вы сделали то, в чем я вас подозреваю, и при этом еще можете смеяться, я пристрелю вас на месте.
— В чем вы меня подозреваете… — Фред не спрашивал, просто повторял конец фразы.
— Это протомолекула, Фред. Там, на Ганимеде. Лаборатория, в которой ставят эксперименты на детях, и черная паутина, и монстр, чуть не прикончивший мой корабль, — это протомолекула. Вот вам мое впечатление с места. Кто-то играет с вирусом, и вирус, возможно, вырвался на волю, а кругом палят друг в друга корабли внутренних планет.
— Ты подозреваешь, что это я. — Это опять не был вопрос, простая констатация факта.
— Мы сбросили эту дрянь на Венеру, — выкрикнул Холден. — Я отдал тебе единственный образец. И вдруг Ганимед, кормилец твоей будущей империи, единственное место, от которого не желают отступаться флоты внутряков, взрывается к черту?
За Фреда ответило короткое молчание.
— И ты спрашиваешь, не я ли использую протомолекулу, чтобы отогнать войска внутренних планет от Ганимеда и укрепить свой контроль над внешними планетами?
Спокойный голос Фреда заставил Холдена осознать, что он сорвался на крик. Сделав несколько глубоких вдохов, он успокоил пульс и только тогда ответил:
— Да, примерно это.
— Тебе, — сказал Фред с широкой улыбкой, которая не коснулась его глаз, — не стоило бы об этом спрашивать.
— Что?
— Может, ты забыл, что работаешь на ту же организацию? — проговорил Фред, вытягиваясь в полный рост на полголовы выше Холдена. Он все еще улыбался, но подобрался всем телом и стал словно бы больше, чем был.
Холден невольно отступил на шаг, прежде чем успел овладеть собой.
— Я, — продолжал Фред, — должен тебе не больше, чем должен по условиям контракта. Ты что, мальчик, с ума сошел? Ворвался сюда, орешь на меня, требуешь ответов?
— Никто больше не мог… — начал Холден, но Фред его не слушал.
— Ты отдал мне единственный образец, о котором мы знаем. Но если мы не знаем о других, из этого не следует, что их не существует. Я больше года терплю твою дурь. Твою уверенность, что весь мир перед тобой в ответе. Твое праведное негодование, которым ты орудуешь как дубиной. Но больше я терпеть не буду. А знаешь почему?
Холден мотнул головой, не решаясь заговорить, чтобы голос не сорвался на писк.
— А потому, — продолжал Фред, — что я, черт побери, босс. Я здесь командую. Ты был весьма полезен и мог бы еще пригодиться. Но сейчас у меня на руках довольно дел и без твоих крестовых походов за мой счет.
— Та-ак, — протянул Холден.
— Так что ты уволен. Этот контракт был последним. Я закончу ремонт «Роси» и расплачусь с тобой — я не нарушаю договора. Но, полагаю, у нас уже достаточно кораблей, чтобы патрулировать наше небо без твоей помощи, а если и не хватит, я как-нибудь обойдусь без тебя.
— Уволен, — проговорил Холден.
— А теперь убирайся из моего кабинета, пока я не решил и «Роси» отобрать. В нем уже больше частей с Тихо, чем с Марса. Думаю, я мог бы доказать, что корабль принадлежит мне.
Холден попятился к двери, гадая, насколько серьезна эта угроза. Фред смотрел на него, но не двигался с места. У самой двери Холдена догнали слова Фреда:
— Это не я.
На долгий миг их взгляды встретились.
— Не я, — повторил Фред.
— Ладно, — сказал Холден и закрыл за собой дверь.
Когда сомкнувшиеся створки отгородили его от Фреда, Холден с протяжным выдохом привалился к стене коридора. В одном Фред был прав: он слишком долго оправдывал свои действия страхом. «Праведное негодование, которым ты орудуешь как дубиной»! Он видел, как человечество чуть не покончило с собой по собственной глупости, и это потрясло его до глубины души. Все месяцы после Эроса он жил на страхе и адреналине.