И, перебирая целую вереницу святых, он прошелся колесом по комнате. Аббат Муре сначала глядел молча, опершись кулаками на край стола. Но под конец и он улыбнулся. Обычно непомерная веселость монаха тревожила его. В это время тот оказался поблизости от Тезы, и она пнула его ногой.
– Ну, – сказала она, – будем мы, в конце концов, играть или нет?
Брат Арканжиас в ответ зарычал. Он встал на четвереньки и пошел прямо на Тезу, изображая волка. Дойдя до нее, просунул ей голову под юбки и укусил за правое колено.
– Оставьте меня в покое! – закричала та. – Уж не мерзости ли у вас какие на уме?
– У меня? – пробормотал монах. Его так развеселила эта мысль, что он точно прирос к месту и не в силах был подняться. – Эге, гляди-ка, ведь я чуть было не подавился, когда попробовал твоего колена. Ух и грязное же оно!.. Я кусаю баб, а потом на них плюю, вот как!
И он заговорил с Тезой на «ты» и принялся плевать ей на юбку. Поднявшись наконец на ноги, он стал отдуваться, потирая себе бока. От взрывов смеха брюхо его сотрясалось, словно бурдюк, из которого выливают остатки жидкости. Наконец он серьезно и громко произнес:
– Давай играть… Чему я смеюсь – это мое дело. Вам этого знать незачем, так-то, Теза!
Игра началась. Завязался ожесточенный бой. Монах бил по картам кулаками. Когда он орал «спор», стекла звенели. Теза выигрывала. У нее давно уже было три туза; она подстерегала четвертого, сверкая глазами. Между тем брат Арканжиас занялся новыми шутками. То поднимал стол, рискуя разбить лампу, то бесстыдно плутовал и при этом нахально отпирался – «для смеха», как он говорил потом. И вдруг на полный голос, словно певчий на клиросе, загремел «повечерие», да так и не переставал петь хриплым голосом, а в конце каждого стиха хлопал картами по ладони левой руки. Когда веселость его била через край и уж больше ее выразить было нечем, он всегда на целые часы затягивал «повечерие». Теза это отлично знала; она нагнулась и крикнула среди рева, которым он заполнял столовую:
– Да замолчите вы, замолчите! Это невыносимо… Что-то вы слишком уж веселы сегодня.
Тогда монах затянул «полунощницу». Аббат Муре пересел к окну. Казалось, он не видел и не слышал происходившего вокруг него. За обедом он ел, как всегда, и даже находил в себе силы отвечать Дезире, пристававшей к нему с вопросами. Но теперь окончательно изнемог. Яростная, непрестанная битва с самим собою подточила и сломила его. Теперь у него не хватало даже духа подняться и пройти к себе в комнату. К тому же он боялся, что если повернет лицо к свету, то все увидят, что он не может сдержать слез. Он приложил лоб к стеклу и глядел в ночной мрак, постепенно засыпая и впадая в тяжелое оцепенение, походившее на кошмар.
Брат Арканжиас, все еще распевавший свои псалмы, подмигнул Тезе и кивнул на заснувшего священника.
– Что такое? – спросила она.
Монах подчеркнуто повторил то же движение.
– Эге, да так вы шею себе свихнете! – сказала служанка. – Говорите же, я пойму… Постойте, король! Отлично, бью вашу даму!
Монах отложил на минуту карты, склонился над столом и громко шепнул ей в лицо:
– Мерзавка приходила.
– Знаю, – ответила Теза. – Я видела, как она с барышней прошла во двор.
Он грозно взглянул на нее и погрозил кулаком.
– Вы ее видели, вы ее впустили! Надо было позвать меня, – мы бы ее подвесили за ноги к гвоздю, у вас на кухне.
Но тут Теза взорвалась. Впрочем, опасаясь разбудить аббата Муре, она сдерживала голос.
– Вот еще, – пробурчала она, – какой вы добрый! Суньтесь-ка только, повесьте кого у меня на кухне!.. Понятно, я ее видела. И даже повернулась спиной, когда она пошла в церковь к господину кюре, после урока катехизиса. Они могли делать там все, что хотели. Меня это не касается! Мне за своим делом надо смотреть, у меня фасоль на огне стояла… Я терпеть не могу этой девчонки. Но коли от нее зависит здоровье господина кюре… Она может приходить сюда и днем, и ночью, когда захочет. Если они пожелают, я запру их вместе.
– Если вы это сделаете, Теза, – прохрипел монах с холодной яростью, – я вас задушу.
Она засмеялась и сама заговорила с монахом на «ты».
– Не говори глупостей, милок!.. Бабы тебе заказаны, как ослу «Отче наш». Попробуй-ка до меня дотронуться, увидишь, что я с тобой сделаю… Ну, хватит дурака валять, кончим партию. Ага, вот и еще король.
Но монах, держа карту на весу, продолжал ворчать: