После дароприношения по рядам крестьянок пробежал шепот. Венсан с любопытством поднял» голову и едва не засыпал ризу священника угольями из кадила. Аббат Муре строго поглядел на него, и мальчишка вместо извинения пробормотал:
– Ваш дядюшка пришел, господин кюре!
В глубине храма, близ одного из тонких деревянных столбов, поддерживавших хоры, аббат Муре заметил доктора Паскаля. Старик, вопреки обыкновению, вовсе не улыбался. Он стоял с непокрытой головой, какой-то торжественный и гневный, и слушал обедню с явным нетерпением. Вид священника у алтаря, его сдержанная сосредоточенность, его медлительные движения, полная безмятежность и ясность его лица – все это, Указалось, еще больше раздражало доктора. Он не мог дождаться конца обедни, вышел и прошелся несколько раз вокруг своей запряженной в кабриолет лошади, которую привязал под одним из окон церковного дома…
– Что ж, наш молодчик, как видно, никогда не кончит окуриваться ладаном? – спросил он Тэзу, выходившую в это время из ризницы.
– Обедня кончилась, – ответила она. – Пройдите в гостиную… Сейчас господин кюре переоденется. Он знает, что вы приехали.
– Ах черт побери! Хорошо еще, что он хоть не слепой, – проворчал доктор и пошел вслед за Тэзой в холодную, уставленную жесткой мебелью комнату, которую та торжественно именовала «гостиной».
Несколько минут он прохаживался по комнате вдоль и поперек; серая и неуютная, какая-то унылая, она только усилила его дурное настроение. Мимоходом он слегка колотил кончиком трости по оборванным волосяным сиденьям. Они издавали резкий звук, точно каменные. Наконец доктор устал ходить и остановился у камина, на котором вместо часов стояла большая, отвратительно размалеванная статуя святого Иосифа.
– Ну, мне, кажется, еще повезло! – сказал он, заслышав стук отворяемой двери.
И, двинувшись навстречу аббату, заговорил:
– Знаешь ли, ты заставил меня выстоять целую половину службы? Давно уже со мной не случалось ничего подобного… Но мне во что бы то ни стало необходимо было видеть тебя сегодня! Я хотел с тобой поговорить…
Он не кончил и с каким-то изумлением стал разглядывать племянника. Наступило молчание.
– Ты, кажется, хорошо себя чувствуешь? Совсем здоров? – Вновь заговорил доктор изменившимся голосом.
– Да, я чувствую себя гораздо лучше, – улыбаясь, ответил аббат. – Я ждал вас только в четверг. Ведь воскресенье не ваш день… Вам что-нибудь нужно сообщить мне?
Но дядюшка Паскаль медлил с ответом. Он продолжал оглядывать священника со всех сторон. Тот был еще весь полон влажной теплоты храма. Волосы его распространяли аромат ладана. В глубине глаз сияла радость святого креста. При виде такого ликующего и торжественного спокойствия племянника доктор Паскаль покачал головой.
– Я прямо из Параду, – резко заговорил он. – Жанберна приходил за мной нынче ночью… Я видел Альбину. Ее состояние тревожит меня. С ней надо обходиться крайне осторожно.
Говоря это, он продолжал пристально глядеть на священника. Но тот и глазом не моргнул.
– Вспомни, как она ухаживала за тобой, – продолжал доктор сурово. – Не будь ее, мой милый, ты бы, пожалуй, сейчас находился в больнице Тюлет, в каком-нибудь изоляторе да еще в смирительной рубашке… И вот я обещал, что ты придешь повидаться с ней. Я отвезу тебя. Вы проститесь: ведь она хочет уехать.
– Я могу лишь помолиться за ту особу, о которой вы говорите, – кротко ответил аббат Муре.
И так как доктор, рассердившись, ударил тростью по дивану, он пояснил просто, но твердо:
– Я священник, и у меня ничего, кроме молитвы, нет.
– Да, да, ты прав! – вскричал доктор Паскаль и, как подкошенный, упал в кресло. – А я, я просто старый дурак! Да, я плакал, как ребенок, когда ехал сюда, плакал один в своем кабриолете… Вот что значит все время жить среди книг! Опыты ставишь замечательные, а выходит, что ведешь себя, как бесчестный человек… Мог ли я подозревать, что все обернется так дурно?
Он поднялся и в отчаянии вновь зашагал по комнате.
– Да, да, я должен был заранее предвидеть: ведь все это так логично. А из-за тебя это вышло чудовищно! Ты не такой человек, как другие… Но послушай, клянусь тебе, ты просто погибал. Только та атмосфера, которой она тебя окружила, только она одна и могла спасти тебя от безумия. Да ты ведь отлично понимаешь меня, мне незачем разъяснять, как тебе было худо. Я вылечил тебя. Это был один из самых чудесных случаев в моей практике. И все-таки я не горжусь им, о нет! Ибо теперь бедная девушка умирает из-за этого!
Аббат Муре стоял спокойно. Он был лучезарен, как мученик; ничто земное не могло отныне его сокрушить.
– Господь бог будет милосерд к ней, – произнес он.
– Господь бог! – глухо пробормотал доктор. – Лучше бы ему не путаться в наши дела! Тогда можно было бы все поправить.
И заговорил гораздо громче:
– Все-то я рассчитал. Вот что всего обиднее! О, какой я глупец! Ты, думал я, будешь поправляться там целый месяц. Тень деревьев, свежее дыхание этой девочки, эта юность – все вместе поставит тебя постепенно на ноги. С другой стороны, девочка перестанет дичиться, ты ее очеловечишь, мы вместе сделаем из нее барышню и выдадим за кого-нибудь замуж. Вот как все превосходно выходило!.. Но мог ли я предположить, что этот старый философ Жанберна не будет ни на шаг отходить от своего салата? Правда, я и сам не вылезал из своей лаборатории. Я как раз ставил тогда большие опыты… Да, в этом моя вина! Да, я оказался бесчестным человеком!