— Угу, — промычала Зойка и оказалась на широком плече незнакомца, что на раз-два вскочил на ноги.
— Вы русский, — ляпнула девушка, оказавшись на земле, и прикусила язык, пожалев о своих словах. Но это первое, что ей бросилось в глаза. — Извините, — впервые она перед кем-то повинилась и затрепетала, — обычно разнорабочие чумазые гастарбайтеры.
— Понимаю ваше удивление, — добродушно засмеялся красавец с пшеничными длинными волосами и поправил съехавшую чёрную шапку-ушанку, — мне повезло устроиться на эту подработку.
— Повезло? Подработка? А другой не нашлось, лучше? — Зойка вернулась в прежнее состояние, и мужчина явно сник.
— Лучше для кого, для вас и для общества? Меряете людей чинами?
— Нет, что вы, извините, — сконфузилась досадливо девушка, — я не то хотела сказала.
— Не то и не это, — рассудил снисходительно незнакомец, — вы, как и все, считаете, что мести двор или чистить снег не солидно. По вашим меркам, мужчина непременно должен быть одет с иголочки и руководить нефтяной компанией в дорого обставленном кабинете, не марая рук.
— Зачем вы так? Я же извинилась. — прослезилась Зойка и задрожала.
И рабочий растерялся, и вызвался проводить девушку.
— А я ему и говорю: «Нет, что вы, я вас не стесняюсь. Проводите меня, конечно, пожалуйста.». А сама думаю: «Зойка, Зойка, это ж как ты низка пала, после Турецкого шейха опустилась до дворника. Ты что с ума сошла? Чтобы этот увалень тебя проводил на виду у всего общежития? Опозориться хочешь и не отмыться потом? Откажись сейчас же! Не порти свою репутацию сногсшибательной обольстительницы и дорогой штучки!».
— Зоя, прелестное создание, — взвыл Альберт, — на кой ляд мне сдался какой-то дворник? Что с пуговицей и с моей ненаглядной Акулиной?
— Ааа, — вернулась, видимо, из сладких грёз в реальность Зоя, — так золотистая пуговица от какой-то коричневой рубашки, — выдала она и осадила Сириуса.
***
— Альберт Тимурович, вам хватит, вы и так лыка не вяжете, — воскликнула Зойка в безуспешной попытке отнять у мужчины бутылку водки. — Да что же вы из горла то хлещете, как алкаш какой-то, возьмите стопку. Ай, — махнула досадливо девушка рукой, — какая уже разница, со стопкой или так наперекосяк.
— Можно просто Сириус, — пьяно протянул Альберт и влил в себя остатки третьей бутылки, икнув, — и я не алкаш, а дегустатор и несчастный с разбитым сердцем, — захрипел он и облокотился на заледенелое стекло в обнимку с бутылкой, прикрыв глаза.
— Хорошо, просто Сириус, — охнула девушка и расстегнула шубку, — да что же ты так налакался? Как я тебя дотащу то, пьяненький Дедушка Мороз. А ну не спать!
— Вообще-то, — прищурился он и дыхнул перегаром на Зою, подняв вверх указательный палец, — вообще-то я не пью. Я ж этот, хм, профессор кислых щей. Ооо! И пить мне нельзя. Но Акулина?! Надо выпить. Зоооооюшка, заюшка, сгоняй-ка за беленькой.
— Да счас, разбежалась, только каблучки сапожек моих и сверкают, — фыркнула Снегурка, обмахнув себя варежкой, — душно здесь, упарил ты меня и запарил тоже. И зачем я тебе про эту пуговицу ляпнула, сама себе устроила развесёлую ночку.
— Пуговица! Во, — покрутил Сириус что-то незримое в руках и всхлипнул, выронив из рук бутылку, что со звоном разбилась о кафель, — дурацкаяяяяяя пуговица. И всё! И я гол, как сокол.
— На счастье, — скривилась в улыбке Зоя и зажала нос рукой от ударившего резкого запаха алкоголя, — и хватит ныть, я больше не могу слышать эту песню о главном. Сириус, выключай шарманку, приходи в себя. Ну, миленький, давай, соберись. Нам надо выбираться отсюда, пора по домам.
— Точно! Едем-те! — оживился мужчина и вскочил с подоконника в подъезде, но неловко оступился и покатился по лестнице, распластавшись между этажами.
— Да… твою же налево! Боже, дай мне сил. Я надеюсь, ты живой? Хотя, что с тобой сделается, в тебе анестезии больше трёх литров. Вы с Акулиной определённо стоите друг друга, то она под машину бросается, то ты с лестницы...катишься. А тушу то отъел, профессор кислых щей! Я ж тебя и поднять то не подниму, пьянь ты этакая. — спустилась девушка ко...храпящему Альберту с содранным до крови кулаком. — Рука не голова, заживёт. Ну, Акулина, я тебе устрою нагоняй, что мне пришлось возиться с твоим воздыхателем. И чего ты себе там надумала, интересно, что мужик из-за тебя себя чуть не угробил. Не зря говорят, в тихом омуте черти водятся, тоже мне, тихоня нашлась.
— Акулина, душа моя, — застонал пьяный Дедушка и перевернулся на спину, сладко зевнув.