— Я-то заткнусь, а ваша совесть? — осадил его саркастически зять.
— Ма-кси-мо, ок-сти-сь и за-крой свой рот, — грянул по слогам Игнат, показав тому кулак и дёрнувшись от дрожащего касания.
— Игнат, не сердись, — разжала Акулина его кулак и подняла на него заблестевшие от волнений и слёз глаза, ей совершенно расхотелось ехать к Альберту, снова бегать от него и к нему, сомневаться и переживать, — Максимо прав.
— Как этот тонко огранённый, хранящий тайну тёмных руд, ничьим огнём не опалённый, в ничто на свете не влюблённый тёмно-зелёный изумруд. — промолвил меценат, утонув в зелёном омуте глаз девушки...чужой девушки и подруги его любимой. «А такой ли любимой? Что, если?», — не сумел сформулировать свой вопрос он, как услышал жалобные извинения Акулины.
— Прости, я не должна была.
— Акулинушка, что ты?! — подался к ней Игнат, сердце его бешено забилось. — Если кто и должен просить прощения, то это я и только я. Прости меня, какое-то наваждение нашло. — попытался взять вину за поцелуй на себя, хотя виноватым не считал ни себя, ни тем паче Акулину, и брошенные Максимо слова про совесть его не тронули. А вот поведение неведомой ему девушки, совершенно не похожей ни на одну из некогда увлёкших его, тронуло...словно смычком мелодично задело струны его израненного сердца, и в душе его заиграла вдохновенная музыка, о которой он уже и мечтать не смел. И это знатно озадачило уверенного в себе и непреклонного мужчину в преклонных летах, потому что он не понял, в какой момент и почему изменилось его отношение к незнакомке. Ведь с первой минуты знакомства она его раздражала, она была не в его вкусе, она казалась ему глупой, болтливой и наигранной, и он жаждал расстаться с ней и остаться наедине с Зоей...такой, каких он любит, какую он искал средь вереницы девичьих лиц и станов...домашняя, уютная, озорная, сдобная, как ватрушка с творогом из печи у бабушки в детстве, когда они с Ирмой ещё не были одни на всём белом свете. Теперь же его закружило в хороводе несвойственных новых неподдельных желаний…захотелось жгуче безрассудно снова обнять смущённую утончённую девушку и целоваться, целоваться с ней медленно, томительно, головокружительно...к Зое возвращаться категорически не хотелось. А ещё захотелось повиниться перед сестрой, поверить, что у них с Максимо бескорыстная и настоящая любовь, и позволить им быть счастливыми вместе. Игнату вообще впервые за много-много лет чего-то захотелось...много чего...к нему вернулась жизнь.
— Наваждение. — согласилась студентка для вида с щемящей в душе тоской, прервав его возрождение и пробуждение от бренного долгого сна.
Акулина вдруг затосковала по Игнату, до того ей с ним было хорошо. С Альбертом девушку беспрестанно одолевали сомнения и смятения. С женихом Зои же все сомнения и смятения развеялись, и осталось лишь довольствие и уверенность, что всё так и должно быть, что они вместе. И, если разум твердил студентке, что случившееся ошибка, недоразумение, и они неправильно себя повели перед подругой и перед полюбившимся преподавателем, то, к своему стыду, в душе ей было ничуть не стыдно...было просто беспрекословно хорошо с меценатом.
— Да всему виной «Ваня», — серьёзно заверил Максимо Игната с Акулиной, и те с сожалением вздохнули. И оба пожалели, отнюдь, не о произошедшем, оно им, как ни странно, понравилось.
— Не иначе, циклон, — взбодрилась притворно девушка, — я же не в твоём вкусе, потому что тебе девушки нравятся девушки взбитые, как Зоя.
— Да, а у тебя суженый-ряженый Альберт. — согласился безрадостно меценат.
— И зачёт надо пересдать, — к чему-то вспомнила Акулина об учёбе, а дальше молча продолжили путь.
Снегурочка в бирюзовой шубке пела навзрыд про себя: «Суженый мой, ряженый, мне судьбой предсказанный, без тебя мне белый свет не мил. Суженый мой, суженый, голос твой простуженный сердце навсегда приворожил.», но думала не о том суженом, не о Дедушке Морозе, а о балагуре-меценате. А тот меценат погрузился в себя и всерьёз понадеялся на циклон «Ваня», чтобы он обрушился на дорогу и позволил им набыться вместе, позволил ему налюбоваться на свою суженую…другую настоящую суженую, с которой он ожил, как по волшебству.
Не оправдались надежды Игната, к сожалению или к счастью. Свои у природы законы, неподвластные желаниям человеческим. Стихла снежная буря, едва начавшись. И по пустынной ночной дороге меценат со студенткой домчались до центральной больницы живо за какие-то десять минут, толком не успев осознать, что же их в пути настигло, про завьюженную любовь друг другу и не подумали, успокоившись или смирившись с неизбежным расставанием.
Показалась резная ограда больницы, снегом припорошенная, и Акулина, поправив в узорчатом маленьком зеркальце наспех потёкший макияж и причесав деревянным гребешком растрепавшиеся русые волосы, выпрыгнула из машины, не дождавшись Игната.