— Сириус, дружище, — раздалось нетрезвое бормотание на лестнице, и Акулина с Альбертом взглянули на путающегося в ногах Станислава Цоркина — преподавателя философии.
— Станислав Олегович, — шикнул Сириусов на коллегу и друга, — вы не вовремя.
— О, мадмуазель, пардон, — Цоркин хмыкнул и икнул, — но вашего Альберта я должен увести. Только его все и ждут!
— Всё приходит в своё время для тех, кто умеет ждать, — глухо ответила Молчанова.
— Молчанова, душа моя, — раскланялся Станислав, — вы помните старину Бальзака! Мои лекции не прошли даром.
Акулина ухмыльнулась и принялась натягивать вязаную белую шапку в стразах с косичками, застегнув повыше дутую нежно-голубую куртку. «Точно Снегурочка», — залюбовался студенткой Альберт.
— Сириус, там это, — снова икнул подвыпивший философ, — Семёнов диссертацию защитил, надо бы обмыть. Я тебя ищу, ищу, зову, зову. А ты как обычно студенток клеишь. Но надо признать, на этот раз симпатичная. Что, Акулинушка, договорились о пересдаче тет-а-тет с Альбертиком Тимуровичем?
Цоркин схватился за живот от смеха. А Молчанова замолчала и осуждающим взглядом испепелила Сириусова.
— Ступайте, — превозмогая боль, громче заговорила девушка, — вас там Семёнов ждёт, обмоете с ним диссертацию, взятки и домогательства.
«Акулина?! Ты не так поняла! Я всё объясню!», — кричал Альберт, но за массивными, глухими парадными дверями Акулина его уже не слышала, спеша к врачу и размазывая непрошенные слёзы по горящим щекам.
Обложившись лекарствами, выписанными врачом, Акулина сидела в обнимку с кружкой горячего молока с мёдом на кровати в их с Зойкой комнате в общежитии и кашляла вперемежку с рыданиями. Ей надо было с кем-то срочно поговорить, кому-то излить душу, поведать о своих девичьих терзаниях. Подруга бы выслушала, конечно, слезливые щебетания Молчановой, но звонить в заморские дали было накладно. И тогда Акулина вспомнила своего Деда Мороза. Уж кто-кто, а он бы и выслушал, и совет дал, и слова бы так подобрал, что ей мало не показалось, но зато бы подействовало. Девушка допила молоко, и чтобы сохранить тепло, разлившееся по телу, забралась под одеяло, смазав шею звёздочкой. Несмело она набрала номер Деда, что он ей продиктовал на прощание со словами: «Не дрейфь, Марфута! Мужичка русского добротного я тебе организовал, встречай с хлебом и солью или с оливье и водкой. Будет надобно, звони, в миг прогоню твои печали.»
— Здравствуй, дедушка, — невнятно пробормотала она и закашлялась.
— Кто это? Вас неслышно, — послышалось в ответ недовольное ворчание.
— Это я? Алло, деда, — Акулина сделала быстро глоток апельсинового сока, чтобы смягчить горло, — слышишь? Это я твоя внученька.
— Девка, ты не рехнулась часом? — психанул мужик на том конце. — У меня отродясь внучки не было. Розыгрыш что ли какой?
— Дед Мороз, это я — Марфа, — прокряхтела девушка и затихла. «Выговорилась, называется, выплакалась. А голос то мой совсем осип.», — всхлипнула она, собираясь сбросить звонок, но мужчина вдруг оживился и бодро ей ответил.
— Снегурка моя, рад, несказанно рад, что ты позвонила, — весело пробасил он.
Мужчина, что с ней в паре поздравлял детишек с Новым годом и спаивал для сугреву коньяком в перерывах, так и не представился, и без шубы с бородой она его не увидела. Он предложил Акулине не развеивать сказку, воцарившуюся между ними. А девушка была и рада в силу юности, и ввиду отсутствия чудес в обыденной жизни сохранить некую иллюзию волшебства. Она называла нового знакомого исключительно Дедом Морозом, а себя и дальше именовала Марфутой.
— Я, наверное, напрасно вас побеспокоила, — почти шёпотом проговорила она.
— Глупости какие, — воскликнул он, — Дед Мороз всегда рад своей Снегурочке. Есть у меня тут дельце одно, но я его отложу.
— Что за дельце? Ой, если не секрет, — Акулине стало любопытно, какие же дела могут быть у её волшебного Дедушки. «И никакой он не твой, а очень даже общий. Ишь, навыдумывала себе сказочку!», — пожурила она себя.
— Да красна девицу одну ненароком я обидел, теперь надобно прощения испросить.
— Вы и обидели? — удивилась девушка. — Вы могли, да, словечки у вас резкие бывают порой. А девица простит вас, как можно вас не простить? Я бы простила. Вы же такой, такой волшебный и замечательный. Вы ей только чудо какое-то подарите чудесное.
— Ох, ох, ох, Марфа, — довольно загорланил Дед, — поразила ты дедушку в самое сердце, растрогала старого. Мне давно таких добрых слов никто не говорил. Подожди, чего я о себе да о себе? Ты с чем пожаловала? Гложет что, Снегурочка? Али кто тебя обидел?