— Простите, Федор Иванович…
— Давай на «ты» и Федор, ладно?
— Ладно, а вы…, ты, что же семейную жизнь свою не пробовал наладить? Ну там, я не знаю, жениться еще раз? Да просто какую-нибудь женщину завести, чтобы заботилась, кормила, стирала?..
— Если ты познакомился с моей женой, с моей дочкой, — задумчиво продолжил он, — то, должен был понять, что только они могут нас бросать, а нам это не дано. Кажется, в старинных книгах, — он ткнул пальцем в сторону стеллажей, — это называется «любовь».
— И не только в книгах, — кивнул я сокрушенно, — и не только в старину, но и сейчас так называется, и живет и умирать не собирается. Обещаю!
— Слушай, как тебя, Юра, — шлепнул он меня по колену, — а ты, кажется, парнишка ничего! Ты это сейчас серьезно?
— Куда уж серьезней! — улыбнулся я. — Ведь мы все — хотим того или нет — служим Богу Любви, который нам это богатство и дарит. А что за жизнь без любви? — так, медленное загнивание. Да еще с весьма печальной перспективой, после того.
— Удивительно! — Хлопнул Федор по столу мягкой рукой. — Я вот сейчас гляжу на тебя, слушаю, а передо мной вся моя жизнь проходит, день за днем. Ты, вроде бы, совершенно чужой человек, а уже и не чужой, а как бы и родной! Ты послушай, послушай! — Он заерзал на сиденье и подался ко мне. — Знаешь, что я сейчас увидел? Да! Моя жизнь была непутевой, неправильной, я сам какой-то неказистый, толстый, лысый — Но!.. Ведь, что оказывается? — Он поднял палец к потолку. — А то, что жизнь моя, жизнь наша — она, как солнцем, все эти годы освещалась любовью! Да, нашей неправильной, хилой, уродливой — но любовью! И это прекрасно! И это то, что давало силы жить, работать, стремиться! — Он вонзил взор подслеповатых глаз в мою переносицу. — И тебя сюда прислала ко мне любовь. И ты здесь, как ее носитель, как восстановитель, что ли… А теперь выкладывай всё как есть, как на духу — давай! Мне теперь ничего не страшно! Что? Пришло время помирать? Нужно перед этим покаяться, приготовиться? Говори!
— Наоборот, из «сени смертней» тебе предлагается вернуться в лоно Отчей любви! Да, покаяться, да, просить прощения, — но для того, чтобы очиститься и начать новую жизнь, осмысленную, спасительную, прекрасную! Там, — я показал рукой за окно, — тебя ждет семья. Не обещаю, что они прямо так сразу, бросятся тебе на шею. Скорей всего, предстоит большая работа духовного и душевного свойства, но в любом случае, мы обречены на успех в самом высоком смысле слова! Одно тебе обещаю — во мне ты уже нашел истинного друга. И еще — «деда с внучкой» тебя любят и ждут к себе! Ну, а с Варварой Ильиничной тебе придется потрудиться. Но ты прав — эта женщина из тех, кого любят всю жизнь. Она — ого-го какая! Харизмы, огня, силищи душевной — этого добра у нее на гвардейский полк хватит. С ней не соскучишься.
— А что! — Поднялся Федор Иванович, втянул живот, расправил плечи. — Мне это по нраву! Готов к труду и обороне! Веди меня в бой, сын полка!
Он ненароком глянул в зеркало трюмо в углу, разглядел свое отражение, несколько помятое недельным «отпусканием», и сел обратно.
— Только сдается мне, милдруг Юрочка, сначала необходимо вернуть себе приличную форму. Мы с тобой еще немного пообщаемся, я поднаберу силёнок, волью раскаленной стали в характер — и тогда вперед!
— Тогда для начала предлагаю легкую прогулку по свежему воздуху. Еще неплохо тебе в приличном заведении поесть чего-нибудь густого, наваристого — солянку, например. С маслинами, острым томатом, лимончиком, рассолом и пятью сортами мясца — и чтобы всё это горело красным, дымилось и благоухало! А?
— Ой, прекрати, пожалуйста, — застонал он, пережидая громкое бурление в животе. — Видишь, я голоден, как старый лев во время засухи. Когда позволяю себе, — он щелкнул себя по горлу, — есть уже не могу. Но ты, конечно, опять прав. Слушай, а нас там, на улице не заметут? Уж больно потрепанным я выгляжу. Мне так кажется.
— Судя по всему, твое бытовое пьянство еще не перешло в стадию алкоголизма. Вон и тремора у тебя нет. Так что не беспокойся ни о чем. В крайнем случае, я всегда буду рядом и спасу тебя от любой неприятности.
— И все-таки, чувствую себя не в своей тарелке.
— Если честно, ты мне и такой нравишься, — признался я. — Есть в тебе нечто такое, подкупающее, настоящее! Ты хороший человек — а это главное.
— А ты был прав, Юра, — воскликнул Федор, когда мы вышли на улицу и прошли несколько шагов. — На воле свежо и отрадно.
— А еще отрадней станет после красного супа! Кстати, где тут солянку подают?
— Откуда мне знать? Меня всегда мама кормила, а как умерла, я стал фаст-фудом травиться.
— Тогда пойдем по запаху, может и найдем приличное местечко.
Третья по счету точка общепита обрадовала нас строчкой меню «Солянка», написанной мелом на доске, выставленной в витрине. Спустились в полуподвальное темное помещение, чуть не ощупью разыскали стол, присели, глаза привыкли к полумраку, — тут мы и рассмотрели соседа. Федор снял запотевшие очки, протер их платком, вернул на переносицу и только после этих манипуляций сказал:
— Павел, ты, что ли?
— Это я раньше был Павел, а в этом заведении я Пабло! Если ты не заметил, это ресторан кубинской кухни.
— С каких пор солянка стала кубинским блюдом?
— С тех пор, как я им подсказал. Я тут завсегдатай. А ты, что, Федя, всё забыл?
— Что ты имеешь в виду?
— Помнишь, как мы с тобой гуляли по Столешникову и заглянули от нечего делать в Зарубежстрой?
— Было дело! И что?
— Мы там взяли на проходной опросный лист. Ты свой, как мы вышли, выбросил, а я свернул и в карман положил.
— Не хочешь ли ты сказать?.. — подался Федор к Пабло всем телом. — Неужто уехал!
— Да, попал под раздачу, как говорится. Не успел к мысли такой привыкнуть, как гляжу в иллюминатор, а под крылом самолета океан поблескивает. Вот так мечта пионерской юности и перебросила меня на Кубу. Строил там жилье, больницы, сахарные заводы.
Подошел смуглый официант, по виду, студент, протянул меню. Мы с Федором хором заказали солянку и подняли глаза на Пабло — остальные названия были незнакомы. Он произнес по-кубински еще два слова и отпустил парня на кухню. Не успели спросить, что он там еще заказал, как перед нами появились тарелки с огненно-красным супом. Федор часто заработал ложкой, наконец остановился и будто пламя изо рта выдохнул:
— Ничего себе супчик! У них тут огнетушители далеко? А то у меня внутри уже пожар возгорелся.
— Скоро пройдет, — успокоил Пабло. — А после буррито и фахитос совсем привыкнешь, и уже без приятной остроты за столом будет не интересно.
— Ты про романтику пионерскую серьезно? — спросил Федор, отдышавшись.
— Конечно! Ты что забыл, как мы грезили: Фидель, Че Гевара, революция, Остров свободы? Я во снах видел площадь Революции в Гаване! Фидель выступает перед миллионом горячих парней на сорокаградусной жаре. Они ему кричат: «Фидель, отдохни! Ты уже шесть часов орешь, чуть не охрип! Выкури сигару, выпей стаканчик рома, а мы пока вместо тебя покричим!» И давай орать, что есть сил: «Эль пуэбло, хунидо, хамас, сера, венсидо!» что в вольном переводе означает: «Пока народ един, он непобедим!» Да ты что! Куба — это же страна революционной романтики! Это океан, огромные рыбины с полтонны! Танцы по ночам до упаду! Ром, сигары, апельсины, ананасы, пальмы, мулатки, сомбреро, старые автомобили, обветшалые дворцы, в которых живут обычные люди! Дивная нищета, песни под гитару и там-тамы! Старик Хэмингуэй на лодке ловит марлинов со стаканом дайкири в жилистой руке! Я готов был там остаться навсегда!
Я влюбился в Кубу, как в прекрасную мулатку цвета шоколада!.. Помнишь у Тухманова: «Золотая, как солнце, кожа, тоненькие каблучки, Узел волос из шелка, складки платья легки, Мулатка, просто прохожая, как мы теперь далеки. Подумал я вслед : "Травиночка, Ветер над бездной ревет. Сахарная тростиночка, Кто тебя в бездну столкнет? Чей серп на тебя нацелится, Срежет росток? На какой плантации мельница Сотрет тебя в порошок?"…Между прочим, автор кубинский поэт Николас Гильен!..
— И отчего же вернулся? — спросил Федор, порозовевший от красного супа и волнения.
— Да, всё оттого же! — неопределенно махнул рукой Пабло и вернулся к «Золотому рому» и «черному цезарю» с креветками. — Мы их предали, отказали в помощи, там начался натуральный голод. На русских смотрели недобро. Случалось, мне в спину бросали гнилыми апельсинами, за глаза называли «кочинос»...
— А что это означает, в переводе?
— Ты что забыл о высадке американского десанта в «Заливе свиней»? Его еще Фидель расколошматил вдрызг. Так по-испански этот залив называется «байа дэ кочинос». Как наш президент съездил туда и объявил об отмене помощи, так нас оттуда просто эвакуировали, от греха подальше. Говорят, сейчас помощь возобновили, только… вся романтика ушла, и я до конца жизни буду считать себя предателем революции свободы. Сюда вот хожу, ром пью, музыку слушаю и… плачу. Знаете, пацаны, все-таки в революционной романтике, в той нищете, в «эль пуэбло хунидо…» — было так много жизни! А сейчас… одна трясина… — Пабло резко развернулся к эстраде, там появились двое мужчин с гитарами и полная темнокожая женщина. — Всё, ребятки, разговорам конец — теперь не дадут.