Вика сидела отвернувшись, но по щеке нет-нет, да пробегала улыбка. Так, еще чуть-чуть, еще одна точная фраза и она повернется и засмеется.
— Не обижайся, пожалуйста, — шептал я, поглаживая плечико, она капризно выдергивала весьма загорелую часть тела. — И когда только успела так загореть-то! Пока я на северах просиживал в пыльных кабинетах? И мечтал о тебе…
— Правда, что ли? — повернула она улыбающееся лицо, кстати тоже загорелое.
— Истинная! — Складывал я ладони в умоляющем жесте индийских влюбленных из болливудских мелодрам. — Иначе чтобы я здесь делал. С тобой. Такой надутой, как мышь лабораторная. Такой капризной девчонкой… Когда стоит мне протянуть руку, как на нее сядет целая стая птичек.
— Эй-эй-эй, каких еще птичек? — Улыбалась она уже во все тридцать два зубика, ровных и белых. Надо будет поинтересоваться, где такие делают, а то я совсем за делами запустил себя. — Вот ужо я им крылышки-то повыдергиваю!
— Слушай, любимая, может тебе охладиться? Давай искупаемся, наконец!
— Нет-нет-нет! — заскулила она, поглядывая на воду, как на врага.
— Что, так и будешь беречь себя?
— Да, товарищ, берегу себя для Родины! Я еще нужна моей стране!
— Ух ты, какая патриотичка! Уважаю. А не чли ли в Писании, кто будет беречь себя, тот погубит, а кто жалеть себя не станет, тот и победит! Ладно, пойду, окунусь.
Я решительно обнажился, заметив краем глаза предательскую «гусиную кожу» на руках, и с разбегу бросился в воду. Заскользил животом по донным камням, отчаянно размахивая руками, взбивая ногами пену. Ожог от холода прошел, я остановился и оглянулся под водой. Вода была прозрачной и приятной. Водоросли плавно покачивались в такт мелкой волне. Рыбки деловито посверкивали серебристыми боками. На солнечном пятне грелся крошечный краб. Висела у поверхности воды крупная желеобразная медуза, выпустив из-под капюшона ядовитые жгучие нити. Солнечные лучи пронзали зеленоватую толщу, рисуя на камнях и песке причудливые неоновые узоры. Запас кислорода в легких закончился, я всплыл на поверхность, жадно глотнул воздуха и широкими гребками добрался до пенистой кромки воды, встал на ноги и, громко хрустя галькой, добрел до нашего становища. Вика лежала, отвернувшись, разглядывала пустую набережную и шаловливо покачивала кроссовками.
— Ты что же, не пожелала стать свидетелем моего подвига? — удивился я.
— Я лучше по видику фильм ужасов посмотрю — и то меньше страха.
— Какой там страх! Один восторг! И никакого холода. А там, на глубине — такой покой, такая тишина! Нет, капризница, ты что-то постоянно теряешь. И это неправильно. А может тебя окунуть в воду, прямо в одежде? Ну, поорешь малость, повизжишь, ну подумаешь, мокрой курицей домой пойдешь — зато будет о чем вспомнить, о чем детям рассказать.
— Не хочу, не буду, — пробубнила Вика, по-прежнему улыбаясь. — Пойдем в кафе, тебе надо согреться, горячего кофию испить, а то никаких детей от тебя не дождешься.
— Знаешь, что мне в голову пришло, — прошепелявил я с набитым ртом, проглатывая огромный чебурек с горячим кофе в ближайшем кафе. — Там на глубине, там в тишине и покое…
— Неужели в такой холодрыге что-то может в голову прийти!
— Да не было холода, что ты выдумываешь. Я же говорю: тишина и покой. — Поводил рукой, изображая плавную волну. — Значит так, слушай внимательно, чтобы записать в семейную летопись и в старости прочесть детям на годовщину семейной драмы.
— Слушаю, слушаю, — пробурчала Вика, — только прожуй чебурек сначала. И как ты их ешь, о них же зубы сломать можно.
— Можно, конечно, если здорово постараться, а можно есть и получать удовольствие. А насчет зубов мы еще поговорим. Ты просто обязана сдать своего стоматолога. Мне уже пора заняться зубами мудрости, а то совсем замудрею. А то ведь вернемся к работе, и снова-здорово, тащи, верблюд, тюки на горбах, пока не надорвешься.
— Это деда про караван тебе наговорил?
— Ну да, кто же еще! А верблюд в этой постановке, простите, я. Да я не против. Нам только давай, если, конечно, на благо Родины.
Мы вернулись к воде, сели спина к спине, чтобы согреть друг друга, чтобы слышать биение сердец.
— Не увиливай, говори! — прозвучало сквозь грудную клетку. — Что в семейную летопись записать?
— Так вот. Каждая нормальная семья проживает череду критических лет, это обычно три-пять-семь. Большинство именно в эти годы совместного проживания не выдерживает напряжения и разводятся. Мы с тобой переживаем наши кризисные моменты еще до заключения брака, в период бросковых испытаний, выражаясь по-военному. И смотри сама — мы вместе. Видишь, это ты, а это я — мы рядом на этом клочке суши, в этой огромной вселенной с многомиллиардным населением.
— Пока всё правильно, — кивнула она, слегка ударив лопаткой по моему позвоночнику. — Так ты предлагаешь, как говорят в голливудских мелодрамах, перейти на новый уровень отношений?
— Вроде того! Только в голове начинает крутиться сюжет из «Ромео и Джульетта», когда они прежде всего венчаются, а уж после…
— Ты предлагаешь венчаться? Прямо здесь?
— Почему бы и нет? Как вариант, вполне подходит. По-моему.
— И по-моему…
— Тогда встаем, едем в ЗАГС, а после — в церковь!
— Встаем и едем, — прогудела она грудной клеткой мне в спину, даже не пытаясь подняться.
Поначалу-то я пытался удивиться и даже возмутиться вопиющим бездействием подруги, пока не услышал противный зуммер телефона, который обязан носить повсюду. Я крутанулся, глянул на Вику, безмятежно рассматривающую вершины гор в облаках, и понял: как всегда, в нашу жизнь вмешивается рок, непреодолимое препятствие — и Вика это предвидела.
— Юра, вы сейчас вместе? — раздался хрипловатый голос Генерала. — Включи громкую связь. Вы должны решить это вместе с Викторией. — Я включил динамик. — Дело в следующем: Артур просится на волю, говорит, что его на зоне сильно прессуют, а могут и порешить сгоряча. Ну, не любят в местах заключения мажоров!
— Этого следовало ожидать, — сказал я, — не так ли?
Виктория полоснула меня по лицу ненавидящим взором почерневших глаз. Ладонь девушки, лишь с полчаса назад ласкавшая мою руку, жестко вцепилась в запястье — и меня в тот миг заполнила черная ревность.
— Как решите, так и поступим, — сказал генерал.
— Отпускайте, — проскрипел я, — если, конечно, это возможно. — Захват девичей ручки ослабел, тьма в душе сгустилась.
— Уже отпустил, — сознался генерал. — Более того, они уже где-то рядом с вами.
— Кто «они»? — спросил я.
— Артур и твой сосед Иван Павлович — у него там в ваших краях домик, он туда нашего мажора и поселит, для реабилитации. А заодно вы там помиритесь. Будем надеяться, парень изменится и после испытаний и вашего прощения станет хорошим человеком. Всё, удачи!
— Юра, Вика! — раздался крик в наступившей гробовой тишине. С набережной махал рукой Иван, рядом с ним похудевший, посеревший Артур стоял, опустив повинную голову. Вика вскочила, хлопнула меня по плечу.
— Спасибо тебе, Юра, — воскликнула она. — Ты не представляешь, как меня это всё угнетало. Это же мальчик из детства, из прошлой жизни.
Пока Вика трясла безвольно опущенные костлявые плечи Артура, я вцепился клещом в руку Ивана и потащил его в сторону. Меня разрывала изнутри черная туча с молниями, я готов был растерзать всех этих людей. Мне было плохо, стыдно и гневно.
— Ну что, успокоился? — спросил Иван, когда «мальчик из детства» с девочкой оттуда же скрылись из глаз.
— Нет! Откуда вы только взялись! — просипел я. — Так всё хорошо было. Мы уже решились венчаться…
— Ну, во-первых, такие судьбоносные решения с бухты-барахты не принимают. — Загибал он пальцы на левой руке. — Во-вторых, меня послали, я должен продержаться. А в-третьих, считай, что вы спасли жизнь, хоть и паршивому, но человеку.
— И заодно разрушил брак себе.
— Помнишь, наш разговор у отца Иоанна? Я тебе сказал тогда, что если будет угодно Господу, Он может и брак разрушить, и в монахи тебя постричь…
— Ой, уйди ты с глаз долой! — возмутился я. — Я семью хочу, детей! Я люблю эту сумасшедшую девчонку!
— Хорошему ничего не будет, а плохого не жалко, — философски изрек Иван. — Да что ты так разволновался! Ну, поболтают мальчик с девочкой — и разойдутся как в море корабли. Артур теперь знает, что с ним могут сделать, если сделает что-то не так. Ты бы видел, каким он вышел из ворот тюремных — тень, а не человек. Даже у меня сердце сжалось.
Иван тряхнул меня, крепко сжал руками плечи, громко сказал:
— Значит так, сейчас сгоняем на гору, там в домике у меня пара комплектов для дайвинга. Мы с тобой занырнем и поплаваем на глубине. Там ты точно успокоишься.
Пока Иван вместе со мной совершал свои плановые манипуляции, у меня перед глазами реяли противные картины пошлого содержания. Я знал, кто навевает эту мерзость, даже слышал смех за левым плечом, но ничего поделать с собой не мог. Меня трясло от ревности и злобы.
Наконец мы облачились в черные прорезиненные гидрокостюмы, ласты, маски, трубки — и поплыли на глубину. Темнота под нами сгущалась. Но Иван был прав — медленное кружение рыб, покачивание водорослей, тишина и покой несколько остудили мое душевное волнение. И все же на берег я вернулся по-прежнему мрачным. Глубинная терапия не помогла. Иван сложил обмундирование в багажник и предложил «план Б».
Мы сидели за столиком пустого кафе, в самом темном угу, перед нами мгновенно вырос типовой набор «южная ночь»: коньяк, вино, цыпленок-табака, помидоры с перцем, виноград.
— Юра, ты хоть закусывай, что ты как с цепи сорвался — надо же, в одиночку коньяк выдул. Давай, давай, поешь…
— Да не берет меня твой коньяк, и еда в горло не лезет. Ладно, давай сменим тему. Слушай, Иван Павлович, а что за домик у тебя? И откуда? И почему в таком неудобном месте, на склоне горы.