— Как-то раз бродил в этих краях, забрался на гору, хотел заглянуть за перевал — что там? Оказалось долина, застроенная коттеджами. Стал спускаться и набрел на лагерь хиппи. Они меня очень радушно встретили. Усадили у костра, накормили бобовой похлебкой. Я понял, что с провизией у них не густо, ну, и дал им немного денег. Они еще больше обрадовались и предложили пожить в домике. Помню, забрался на второй этаж, вышел на балкончик, глянул оттуда на море — и обомлел. Море с высоты выглядело огромным, небо над морем — бездонным. В голове сразу мысли о высоком появились. Словом, узнал кто из хиппарей хозяин, купил у него бунгало, оформил документы. И всем хорошо — у меня домик, у них деньги. К тому же я там появлялся не так часто, их не выгонял. Зато на балконе всегда получал вдохновение, начинал новые книги, на закате там Иисусова молитва сама собой лилась. Ну вот так всё и вышло, можно сказать не по моей воле, а по воле Пославшего меня. Ну, ладно, Юра, давай вернемся в домик, пора на покой.
Очнулся среди ночи от холода. На соседнем топчане храпел как ни в чем не бывало Иван. Виктории с Артуром в домике не было — накатила ревность. Меня тошнило, мутило, всё раздражало. Вышел из домика, глянул на звезды, сел на теплый камень и прислушался к себе. Нет, не было там внутри покоя, не было радости прощения, мутный вязкий мрак плескался где-то у горла. Я сполз на колени, стал класть поклоны, много поклонов, до рези в голенях, до тянущей боли в спине, до головокружения. Выл мытаревым воем, как пёс, избитый хозяйским сапогом. Рухнул на спину, залюбовался круговертью звезд на черном небе. От земли исходил теплый запах тлеющих листьев, вянущих цветов, прокисшего кизила. В полной тишине далеко внизу шипело волной, скрипело прибрежной галькой остывающее море, готовое сорваться в новый осенний шторм. Ну что ж, пусть сильнее грянет буря!
…И тут на мой пылающий лоб опустилась теплая ладошка. На вздымающуюся грудь опустилась легкая девичья головка. Раздался шепот, похожий на песню, на детский беспомощный плач, на шорох звезд на спокойном небе. Я не расслышал ни слова, и понимал всё. Я ненавидел свою черную злобу, любил внезапную нежность, злоба таяла, утекала в землю, нежность заполняла освободившуюся полость в груди. Словно огненная стена окружила нас, растянувшихся на теплой земле на толстом ковре из сухих листьев, прозрачное безвидное пламя спустилось с небес, опалило, согрело, пронзило светом, подхватило и унесло высоко-высоко…
Наутро мы с Викой вернулись в гостиницу, а Иван поселил у себя в домике Артура и взялся его воспитывать. Как сказал он позже, Артур со всем соглашался, был тихим и послушным, но в глубине зрачков тлела смертельная обида, которая когда-нибудь может вспыхнуть и наделать немало бед. Особенно учитывая, что идти в храм на исповедь он наотрез отказался. Поэтому Иван через три дня отправил его домой, под генеральский надзор.
Мы же с Викой словно обрели нечто незыблемое. То ли бескрайнее море, то ли горы, то ли буйная вечнозеленая растительность были тому причиной. А может наше прощение подленького мажорчика, её — по-женски органичного, моё — через ревность и мучения, но все-таки случившегося. Да еще во время той печальной ночи, когда я упивался черным гневом, на море случился шторм. Утром же, утром примирения, когда мы погрузились в океан вселенской нежности, спустились по каменистой тропке вниз — а тут!.. Море успокоилось, наступил полный штиль, солнце излило на озябшую землю жаркий свет. На листьях деревьев, на каждом цветочке, на прибрежном камешке, ни лицах людей — заиграли солнечные блики, запрыгали солнечные зайчики. На примирение и прощение человеческое природа ответила сияющей благодарностью.
Мы с Викой будто растворились в природе. Наши телесные оболочки стали прозрачными для проникновения великих стихий. Море приветствовало нас мириадами золотистых блесток, горы в синей дымке успокаивали вековым покоем, пальмы и цветы окружали ароматом и птичьим щебетанием; сбежавшие из домашней тени дети прыгали, кричали и смеялись; старики улыбались из-за стихийных лотков с персиками и виноградом — и над всем этим праздником нежданного тепла, вернувшегося лета — синим пологом покрывало нас пронзительно синее небо и сыпало, пронизывало, опаляло беспечное солнце.
Мы говорили, говорили, неважно, о чем, передавая словами, вибрациями голоса, улыбками, сиянием глаз — самое главное: мы любим, и мы любимы! Это великое чувство из наших грохочущих сердец выплеснулось наружу и разлилось, и осияло всех-всех: и прыгающих визжащих детей, и кротко улыбающихся стариков, и собак с кошками, растянувшихся там и сям на теплом асфальте, на травке газонов; и каждый цветок на огромных кустах, и высокие лохматые пальмы, кивающие нам растрепанными лаковыми листьями; и проголодавшихся чаек, горлиц и ястребов; и темноликих торговцев шашлыками, домашним вином и огромными помидорами с перцем…
Мы чувствовали себя выздоровевшими, вышедшими только что из больницы. Мы обнаружили вокруг себя практически незнакомые формы жизни. Набрали путеводителей, справочников туриста и принялись жадно их изучать.
Начали с растений. Мы бродили по Дендрарию, по санаториям, по диким уголкам побережья с книжками в руках и каждый раз, узнавая новый цветок, дерево, куст, радовались как первоклашки на первом году обучения. Вот перед каменным домом, похожим на старинный замок, нас обдали тонким ароматом белые и желтоватые пучки на зеленых ветках, спрятанных среди густой листвы — это османтусы. Китайское растение семейства маслиновых, прочла Вика в книжке с цветным фото. Перед стеной из щербатого песчаника огромным канделябром высится соцветие белых колокольчиков. Вика полистала книжку, нашла фото с описанием и доложила: Юкка — древовидное вечнозеленое растение агавовых семейства спаржевых из Мексики.
А вот деревце, увешанное желтыми круглыми плодами — оказалось гинкго, в переводе с японского означает «серебряный абрикос». Недалеко — кустарник с сиренево-желтыми цветами лантана. А чуть дальше среди вытянутых листьев белеют аляповатые цветы японской мушмулы, пахнущие миндалём. Я пробовал ярко-желтые плоды как-то в начале лета, они кисло-сладкие с округлыми косточками внутри. Издалека светит алым абутилон или «китайский фонарик», а вот странные изогнутые розовые плодоножки конфетного дерева — говении сладкой. А вот ярко-желтые и красные гроздья похожей на облепиху пираканты и примерно такого же обильного, только лилового красивоплодника. А вот — нечто монументальное и библейское — кедр ливанский, за которым царь Соломон снаряжал экспедиции, чтобы из его ароматной древесины строить свой храм.
На волне взрывного интереса к райской природе тропиков нас потянуло к волне морской. Мы обошли становища рыбаков, подводных охотников, дайверов. Разузнали какая рыба водится под сверкающей поверхностью моря. И здесь нас ожидали открытия — оказывается, по завершению курортного сезона, к безлюдным берегам из глубины приплывают подкрепиться стаи крупной рыбы. На гальке у самой кромке воды вытянулся серебряными иглами сарган, длиной под метр. Стремительный «дизайн» рыбы, напоминающей змею, иглу или угря, выдавал хищность натуры и высокую скорость передвижения.
— Это что, оттуда? — визжала Вика, показывая пальцем на море.
— А откуда же? Не из магазина же, — степенно пояснял рыбак. — Если будете ловить, советую обольщать королевской креветкой или куриной грудкой.
В только что пришвартованной лодке бородатый лысый рыбак поднял над бортом сеть с полусотней ставрид, а потом еще единственную рыбину с полметра и с гордостью произнес:
— А это мерланг или серебристый хек. — Наклонил ведро с серебристой добычей помельче и произнес: — Барабуля, рыба гурманов, царская рыбка! — Потом из другого ведра достал пару серебристых рыбешек. — А это черноморская пиранья — луфарь. Самая опасная рыба, которая в одно касание срезает леску любой толщины и ставриду сжирает за один кус.
— Дамочка, да вы сюда посмотрите, — позвал Вику следующий морской охотник, поднимая со дна лодки плоскую круглую рыбину, похожую на камбалу. — Скат! Местные называют «кот». Видите шип на хвосте? Он ядовитый. Вот показал вам и сейчас отрублю. — Поднял очередного уродца в шипах наружу. — Морской ёрш! Видите, как надулся!
— Да что ты своими дикобразами дамочку пугаешь! — возмутился из соседней лодки дочерна загорелый волосатый мужчина в сомбреро. — Вот, девочка, погляди на эту красоту. Это пеленгас. Его завезли из Японского моря в семидесятых, и он очень хорошо прижился. А это — кефаль. Помните, «шаланды полные кефали в Одессу Костя приводил, и все биндюжники вставали, когда в пивную он входил. Синеет море за бульваром, Каштан над городом цветёт…»
— Во распелся! Ты что, Испания, уже принял на грудь? Нас не дождался? — вскрикнул бородач с пирса.
— Да нет, это я в обществе красивой интеллигентной дамы захмелел!
— Слышишь, Юра? — толкнула меня в бок Виктория. — Народ зря не скажет! Слушай и запоминай. — Потом тряхнула головой и выпалила: — Всё! Я готова! Давай сплаваем на глубину. Где там у вас костюмы для дайвинга?
И вот мы, облаченные в черные прорезиненные костюмы, в длинных ластах на ногах в масках с трубками, да еще в свинцовых поясах, спиной вперед заходим в воду. На берегу остался Иван Павлович с джипом. Он с полчаса давал нам инструкции, как нырять без акваланга. Мы отплыли метров за семьдесят от берега, вдохнули поглубже и медленно погрузились на дно. Остановились, прокачали уши и только после этого, взявшись за руки, закружились на месте. Тишина обуяла нас и успокоила. Над нами беззвучно плескалась ртутная мягкая волна, под нами колыхались бурые водоросли. Толща воды пронзалась косыми лучами солнца. Между кустов бурой растительности на дне появились вкрапления ярко-зеленой травки, каменистых рифов и песчаных полянок. Вокруг нас беззаботно кружились стайки хамсы, промелькнул десяток ставридок.