— Понасажали на тракторы чорт знает кого и отвечай за всякого.
Федор посоветовал:
— А ты бы полегче выражался, товарищ механик. Не оскорблял бы людей.
— Я оскорбляю? — Подсекин побагровел. — Я, как руководитель, имею право делать замечания!
— Замечания ты делать можешь, а унижать человека тебе право не дано.
И холодный тон и суровый взгляд Федора ничего не предвещали доброго для Подсекина. К тому же угрюмо молчавшие трактористы, видимо, были на стороне Федора. Лицо Подсекина исказила кривая усмешка. Он театрально ласковым тоном сказал:
— Ты не в духе, Федя, — я понимаю. Но думаю, что не стоит личные настроения смешивать с общественными. Сердечные дела нас не касаются. — И неторопливым, но осторожным звериным шагом пошел к мастерской.
Федор, поняв намек, шагнул было к Подсекину, забыв про негнущуюся ногу, схватился рукой за гусеницу трактора и несколько секунд постоял, уцепившись в нее, превозмогая душевную боль. Потом он завел трактор и выехал в поле.
Федор вернулся с фронта прошлой осенью. До войны он проработал в Краснокутской МТС два с половиной года, здесь был принят в кандидаты партии.
Многое теперь было уже не так, как три года тому назад. Многие из его друзей были еще на фронте. На машинах работали девушки, которых Федор раньше почти не знал. Его особенно удивила Валя Проценко. Он помнил ее щупленькой, смуглой, как цыганка, черноглазой девочкой, застенчивой и робкой. А теперь она стала красивой девушкой, лучшей комбайнеркой МТС. И Федор невольно вспомнил о Ване Степахине, который был неравнодушен к ней (он признался в этом уже в вагоне, когда ехали вместе на фронт). Он не завидовал Ванюшке, но ему стало грустно от того, что у него не было такой девушки, которая бы ждала его, как, вероятно, Валя ждет Ванюшку.
С Марьей Решиной до войны он не был знаком, но ее мужа Николая знал. Решин недолго работал в МТС, но оставил добрую память о себе. Федор любил детишек, у него были друзья среди них. Подружился он и с Вадиком, сыном Решина. Ребенок не видел отцовской ласки. Он часто капризничал, чего-то требовал, и сбитая с толку мать не знала, чем успокоить его. Игрушек он не любил, предпочитал играть то молотком, то гвоздем, то какой-нибудь ржавой железкой.
Федор принес ему однажды деревянный молоток. Мальчик был в восторге. С этих пор они стали друзьями, и Федор часто заходил к Марье, чтобы поиграть с Вадиком.
Однажды, играя с Федором, малыш заинтересовался его медалью:
— Это, мама, что?
— Медаль, сынок.
— Медаль… медаль, — задумчиво проговорил мальчик.
— Это папа, да?
Мать низко наклонилась над шитьем, и крупные слезы закапали из ее глаз. Мальчик уцепился за медаль и потянулся к лицу Федора.
Марья тихо сказала:
— Это не папа, сынок… Это дядя Федор…
Вадик с недоумением посмотрел на дядю, потом на мать, выскользнул из рук Федора и забрался к матери на колени.
Федор посидел еще несколько минут, и расстроенный и подавленный, попрощался. Дружба с Вадиком дала ему основание считать, что с Марьей у него завяжутся иные, более близкие отношения. Правда, он не мог сказать, что она была холодна. Но вместе с тем ее отношение к нему исключало возможность заговорить о своем чувстве. Он видел в глазах ее теплое сочувствие и не больше.
Федор заметил, что с приездом Головенко Марья как-то оживилась и повеселела. По деревне поползли слухи, что новый директор частенько наведывается к «солдатке». Головенко действительно бывал у Марьи по вечерам, гулял с Вадиком…
Федор страдал.
Наглый намек Подсекина окончательно вывел его из душевного равновесия. На полном ходу он выехал в поле на пашню.
— Эх, Марья, Марья… — шептал он, стискивая руками рычаги управления.
Вдруг трактор зачихал, мотор начал работать с перебоями, и, наконец, машина встала. Федор раздраженно спрыгнул на пласты свежевывороченной земли. Жиденькая струйка дыма лениво тянулась из выхлопной трубы. Не в силах сосредоточиться, Федор начал отворачивать свечи одну за другой. Свечи были исправны. Он стал проверять электрооборудование, и в этот момент над ним прозвучал знакомый голос:
— Что случилось?.. Сами справитесь или помочь вам?
Федор резко выпрямился и, увидев директора, отступил от него. Он стоял в трех шагах от Головенко, весь собранный, как пружина, с крепко стиснутым в руке ключом; он сжимал его так крепко, что побелели суставы пальцев. Головенко со спокойным удивлением смотрел на горящие отчаянной решимостью глаза Федора. И снова, как в первый раз, когда он увидел его, откуда-то из глубины прошлого выплыл знакомый облик где-то попадавшегося на пути парня с таким же простым и открытым лицом.