Федор насторожился.
— Ты поступил неправильно.
Федор побледнел и жестко выговорил:
— Знаете, товарищ директор, вам никто не дал права вмешиваться в личные дела ваших подчиненных…
Федор остановился на полуслове. Головенко не перебивал его.
— Может быть вам не угодно, чтобы кто-то ухаживал за Решиной? Интересно. Я бы на вашем месте постеснялся придти с такими разговорами. Да уж, если на то пошло, я вам скажу откровенно, я собираюсь жениться на Марье… Я не какой-нибудь подлец.
За эти последние слова Головенко хотелось дружески обнять Федора. Он чувствовал, что Федор искренен и по-настоящему любит Марью. Сдерживая себя, Головенко сурово сказал:
— Если бы я думал, что ты подлец, я бы сейчас не сидел здесь… Это первое. И второе — кто тебе дал право думать о Марье, как о невесте, когда ее муж жив?
— Жив? О нем ни слуху, ни духу. Извещение пришло…
— Он жив, — твердо выговорил Головенко: — Марья верит, что он жив. Этого достаточно, чтобы нам, коммунистам, поддерживать в ней эту уверенность. Понятно? Или мы с тобой, как Подсекин, пользуясь случаем, должны стараться развратить жен наших товарищей-фронтовиков?
Федор покраснел.
— Мы с тобой находимся здесь для того, чтобы помогать фронту, сделать все, чтобы те, кто остался там, были спокойны и уверены… Это не лозунг, Федор, — нет, это кровная обязанность всех нас… Перед последним боем я поклялся Николаю помочь его семье, если с ним что-нибудь случится. Вот случилось… Я искал его после атаки и не нашел.
Головенко поднял глаза, полные грусти, на Федора. Лицо его было в тени, казалось совсем темным, и на этом темном лице светились яркоголубые глаза. Федор вдруг охнул. Лицо Головенко напомнило ему фронтовые дни и то, что пережил он однажды, уже ожидая смерти. Он вдруг вспомнил, где он видел это лицо, хрипло сказал:
— Не узнаешь?
Головенко долго и пристально всматривался в лицо Федора. И он вспомнил… С просиявшим лицом он подошел к нему, положил плохо гнущуюся правую руку на плечо Федора и сказал с новым чувством, обрадованно:
— Ну, здорово, старый знакомый.
…Танковая атака немцев была отбита. Широкое поле, изрытое снарядами, было усеяно подбитыми немецкими танками. Они пылали, смрадно дымились, торчали жалкими грудами мертвого металла. Несколько уцелевших танков, завывая, как израненные звери, поспешно укрылись в лесу. Фашисты огрызались. Взметывая в небо рыжевато-черные космы земли, изредка и ненужно рвались снаряды.
Федор полз по руслу пересохшего ручья. Тяжело дыша, с помутившимися от боли глазами, он с трудом волок раненую ногу. Часто всем телом припадал к земле, и каждый раз ему казалось, что больше он не сможет подняться. Но он поднимался и снова двигался вперед, плохо соображая, куда и зачем ползет.
К нему подполз человек в синем комбинезоне танкиста. Что-то спросил у Федора. Оглушенный, тот не понимал и широко раскрытыми, бессмысленными от боли глазами смотрел на танкиста: ему слышались какие-то бессвязные звуки.
— Бам попонешь?.. бам?
Лицо танкиста было густо покрыто копотью. На черном лице светились лишь чистые голубые глаза — яркие глаза на темном, как голенище, лице. Танкист вынул индивидуальный пакет и стал перевязывать Федору ногу. Федор застонал и потерял сознание.
Очнулся он от обжигающей горло струи, которую танкист вливал ему в рот. Он жадно глотал водку, прильнув горячими губами к холодному горлышку алюминиевой фляжки.
— Будет, будет, — сказал танкист и спрятал фляжку. — Сам доползешь или помочь тебе?
— Сам, сам, — обрадовался раненый, поняв, что именно об этом спрашивает его танкист.
— Ну, смотри, — сказал танкист и, вздохнув, добавил:
— Товарища иду разыскивать… Разбили нашу машину, гады. Растерялись мы. Пропал Коля…
Танкист указал дорогу в санпункт и исчез.
Нога горела, как в огне, но стало все же легче. Справа над щетиной сухой травы показались верхушки деревьев. Федор выполз на берег ручья. Где-то совсем рядом затрещал автомат, вокруг зачивикали пули… Сквозь стебельки травы, метрах в тридцати, он увидел дымящийся немецкий танк. Автомат бил из-за танка. Федор приготовил гранату, приподнялся и бросил ее в танк, глухо застонав от боли в ноге. Граната не долетела. Снова с двух сторон затрещали автоматы. Федор понял, что его обходят. Он приготовил последнюю гранату, чтобы взорвать себя, но в плен не сдаваться.