— Значит вы не одобряете работу Боброва? — спросил Головенко.
— Я? Я, Головенко, человек прямой, не ученый, воспитывался за меру картошки в свое время. Мое дело выполнять планы, а в них ничего не написано о том, что я должен провести такую-то и такую-то научную работу. У меня, дорогой товарищ, правило в жизни, и я тебе, как молодому работнику, рекомендую придерживаться его тоже: не спрашивают — не выскакивай со своими предложениями. А то, что положено с тебя — душа винтом, как говорят, а выполни. Всякие там научные дела меня не касаются.
— Ну что же, товарищ Пустынцев, выходит, мы не договоримся, — раздельно сказал Головенко. — У меня насчет этого свое мнение есть. Придется без вашей помощи обходиться. Лабораторию и все, что нужно, Боброву мы сделаем.
— Так, так, — крякнул Пустынцев. — Наломаешь ты дров — вижу. А отдуваться за тебя придется мне.
— За что же «отдуваться»? — глухо спросил Головенко.
— Как за что? — вскрикнул Пустынцев, направив на него средний палец. — Ты до сих пор не понимаешь и не хочешь понять своих ошибок. Твое дело выполнять план МТС, а у тебя какие-то фантазии. Коммунист, а идешь на поводу у беспартийного Боброва, не хорошо, Головенко.
Разговор этот явно тяготил Степана. Сожалея, что зашел сюда, он с тоской прислушивался: не раздастся ли знакомый гудок полуторки, чтобы можно было встать и уйти.
— Так вы считаете, что Бобров занимается не серьезным делом? — спросил еще раз Головенко только для того, чтобы не молчать.
— Причем здесь я. Есть головы поумнее нас с тобой. Бобров думает Америку открыть, а она уже Колумбом открыта. — Пустынцев захлебнулся смехом, довольный своей шуткой. — Он надеется какую-то новую сою изобрести. Вот чудак!
— Не так давно разговаривал я с одним нашим ученым, — Пустынцев приосанился и заложил ладони за широкий командирский ремень. — Его авторитетное мнение, что потуги Боброва — пустая затея. Мелко плавает твой агроном. Вот как, Головенко. А ты, небось, академиком его считаешь. — И Пустынцев снова засмеялся.
— Да, считаю, — выпалил Головенко. — Этот ваш ученый может быть гроша ломаного перед Бобровым не стоит.
Несколько секунд Пустынцев с открытым ртом смотрел на Головенко. Затем что-то пробормотал себе под нос и принялся озабоченно рыться в портфеле. Головенко вышел не простившись, провожаемый колючим взглядом Пустынцева. Так о кирпиче он заврайзо ничего и не сказал.
ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ
Домой приехали уже поздно. Прямо с машины Головенко отправился в мастерскую. Разговор с Пустынцевым нельзя сказать, чтобы сильно взволновал его, однако он почувствовал всю остроту положения с ремонтом. Надо принять все меры к тому, чтобы хоть один комбайн завтра — послезавтра вышел в поле. Все будет зависеть от колец.
Несмотря на поздний час, в сборочной все были налицо. Вид тракторов со снятыми крышками блоков болезненно кольнул сердце. Кольца, кольца! Не задерживаясь в сборочной, Головенко прошел к Саватееву. Старик был сердит. Он взглянул на подошедшего директора и, не раскланиваясь, продолжал ожесточенно пилить зажатый в тисках поршень.
— Как успехи, Павел Николаевич? — спросил Головенко, предчувствуя недоброе.
Саватеев усмехнулся, бросил ножовку, мелко задрожавшую в прорези, сунул трубку в рот.
— Как видите. По паре на брата не удалось сделать за целый день.
— Почему?
— Очень просто! Весь день то цепи натягивали на комбайны, то полотна клепали. Только уж как стемнелось занялись вот этим, — Саватеев чубуком трубки ткнул в поршень и отвернулся. Головенко молчал. Саватеев распалил трубку и, успокоившись, сообщил:
— С утра сегодня, как вы уехали, Подсекин погнал нас. Я было против — куда-а там! Раскричался. Что ж скажешь? Какой ни на есть, а механик. Дисциплина… Так день и пропал. Тьфу! — А Федюшка вон покою не дает, у них работа становится. — Головенко повернулся и встретился взглядом с Федором. Тот молчал, расставив промасленные руки, взъерошенный, злой.
— Где Подсекин?
— А чорт его знает где. С пяти часов ушел и больше не показывается.
Федор круто повернулся, и ушел в контору. Механик явился на вызов к Головенко в накинутом на плечи бушлате, с заложенными в карманы брюк руками. Весь вид его говорил за то, что он приготовился к любому скандалу. Избоченясь, он присел к столу.
— Как дела с ремонтом? — спросил Головенко.
— Ничего… Дела идут.