Головенко подсел к открытому окну.
— Получается, что мы с вами, товарищ Дубовецкий, находимся на разных полюсах. Почему так?
«Вот он Бобров», — подумал Головенко, присматриваясь к сидящему.
Дубовецкий медленно поднял брови.
— Вы не понимаете простой вещи: у нас с вами разные области деятельности… Я работаю в научно-исследовательском учреждении, вы — агроном-практик; и вы смотрите на науку с потребительской точки зрения, эмпирически, игнорируя подчас теорию.
Дубовецкий говорил, как бы читая урок, сухо, бесстрастно, явно досадуя на своего собеседника и, видимо, считая его бесконечно ниже себя.
— Для вас, агрономов, основное — практика. Вы считаете ее альфой и омегой всего на свете. Экспериментируете, извините меня, вслепую, ориентируясь на опыт прошлого; внутренних законов явлений вы не…
— Да где вы видели таких агрономов?! — возмущенно перебил его Бобров.
Восклицание Боброва не произвело на Дубовецкого впечатления.
— Вы слишком самоуверенны. Я, как вам известно, работаю в крае довольно продолжительное время, и, пожалуй, не помню случая, чтобы вы посоветовались со мной…
— Позвольте, — перебил его Бобров, — я приезжал к вам…
— Помню. Но… — Дубовецкий передернул плечами — …мы с вами поссорились, и на этом наше сотрудничество кончилось.
— К сожалению, да, — вздохнул Бобров.
— Вот именно, к сожалению… Вы не хотите ориентироваться на признанные наукой авторитеты, для вас больший вес имеет мнение старика-колхозника Шамаева…
Упрек показался Головенко оскорбительным для агронома. Он ожидал, что Бобров вспылит и наговорит дерзостей ученому, но тот спокойно сидел, положив на стол крепкие мускулистые руки. Только по плотно сомкнутым губам да по колючему взгляду видно было, что агроном нервничал, сдерживая себя.
Разговор заинтересовал Головенко. Ему впервые приходилось сталкиваться с вопросом, который волновал спорящих. Еще не вполне осознанно он ощутил, что в какой-то мере спор Боброва и Дубовецкого касается и его практической работы в Краснокутской МТС. Бесстрастное и самодовольное лицо Дубовецкого не нравилось Головенко. С невольным раздражением он подумал: «Сухарь какой-то, не говорит, а изрекает…»
Бобров негромко стукнул по столу костяшками пальцев. Головенко перевел на него взгляд и украдкой стал всматриваться в его простое открытое лицо с высоким лбом, несколько толстоватым носом и темносерыми глазами. «Что же он? Или действительно зарылся в землю и равнодушен к упрекам, или уверен в себе»…
— Вы напрасно, товарищ Дубовецкий, пренебрежительно отзываетесь о старых хлеборобах — таких, как дед Шамаев, — сказал Бобров. — Он смолоду землей кормился, знает и любит землю. У него поучиться есть чему, хотя, конечно, в определенных рамках…
— Странно, что вы защищаете этого неграмотного старика.
Дубовецкий снова передернул плечами; на длинном бледном лице его появились багровые пятна. Головенко встретился в этот момент с глазами агронома.
Бобров кивнул ему и вышел из-за стола:
— Извините, — сказал он, — вы ко мне?
— Да, к вам, — протягивая левую руку, подтвердил Головенко, — назначен директором.
Бобров улыбнулся, блеснув белыми и крепкими зубами:
— Наконец-то! Заждались мы вас… Прошу познакомиться — научный сотрудник базы Академии наук товарищ Дубовецкий. Простите… как ваше имя, отчество? Степан Петрович — прекрасно. Я с товарищем Дубовецким должен побывать на поле. — Он выглянул в окно:
— Ага, вот и машина… Мы поедем, а вас сейчас устроим на квартиру, отдыхайте. Часа через два я к вам забегу. Познакомлю немного с нашими делами.
— Зачем же ждать два часа? — возразил Головенко. — Поедем вместе.
Бобров глянул на нового директора со странным выражением на лице, но тотчас же согласился.
Дубовецкого усадили в кабину полуторки, Бобров с Головенко забрались в кузов.
— На участок Марьи Решиной, — скомандовал Бобров шоферу.
«И здесь Марья Решина», — с теплотой подумал Головенко.
И когда машина вынесла их в поле, Бобров, кивнув головой на кабину, сказал:
— Дубовецкий в прошлом году предсказывал полную безнадежность наших опытов на этом участке, а вот посмотрите какую пшеничку там Марья вырастила. Жаль, сами вы ее сегодня не увидите — выходной у нас.