Головенко хотелось сказать, что он обязательно постарается увидеть Марью Решину именно сегодня, но сдержался и промолчал.
Машина свернула с шоссе и ходко пошла по укатанной полевой дороге к темной полосе леса. Сначала они пересекли черный пар, потом мимо побежал пышный ковер цветущего клевера, затем темнозеленое соевое поле. Бобров, беспокойно поглядывавший на сою, не вытерпел, остановил машину.
— Одну минутку, — сказал он и спрыгнул прямо с борта машины на землю.
Он вернулся, держа в руках куст сои.
— Вот, взгляните; как по-вашему?
Головенко внимательно рассматривал темнозеленые листья с серебристым оттенком, коричневатые ветви, усеянные еще зелеными бобами, и не знал, что сказать.
— Правда, неплохая? Одна беда — трудно убирать комбайнами. Много потерь. Видите, как низко прикреплены бобы.
— Надо, очевидно, пониже опускать хедер… — проговорил Головенко, рассматривая толстые стебли сои.
— Это верно, — подтвердил Бобров, — но есть другой выход, биологический, — выращивать кусты с более высоким прикреплением бобов. Я как раз…
Он не досказав и выбросил соевый куст за борт машины. Лицо его вдруг стало сердитым.
— Дубовецкий предсказывает бесперспективность моей, нашей борьбы за новые сорта сои. Не стоит, дескать, с ней возиться, ничего не выйдет. А ведь соя — это… — Бобров многозначительно поднял брови и неожиданно закончил, кивнув головой да кабину, где сидел Дубовецкий: — Устойчивые формы, неизменяемые наследственные признаки, генофонд, чорт бы его побрал…
Головенко не понял, что такое генофонд и со свойственным ему прямодушием спросил у Боброва, что это значит.
— Вы не агроном? — спросил в свою очередь Бобров, критически окинув его взглядом.
— Нет.
— А-а…
В голосе Боброва послышалось разочарование. Он помолчал и, словно сердясь на то, что новый директор оказался не агрономом, неохотно сказал:
— Есть такое направление в биологии… Выдумали существование генофонда, чего-то вроде этакого склада наследственных признаков, которые передаются от поколения к поколению в неизменном виде. Договорились до того, что зародыши эти, «гены», как они говорят, не связаны с природой растения… Сколько бы растение ни подвергалось воздействию внешней среды — почвы, питания, климатических условий, — наследственность его, видите ли, неизменна и должна остаться неизменной, хоть ты лоб расшиби. А мы за то, чтобы сообщать растениям новые, нужные нам качества…
Он замолчал и отвернулся.
— Кто это «мы»? — спросил Головенко.
— Мичуринцы, — коротко ответил агроном.
Из возбужденной речи Боброва Головенко многого не понял. Он слышал о Мичурине, как о преобразователе природы, но в этот момент должен был признаться себе, что ничего не знает о борьбе между мичуринским и еще каким-то другим, неизвестным ему направлением в биологической науке. «Значит, придется заняться», — подумал он. Головенко с сожалением вспомнил, что книги, купленные им во Владивостоке, были пособиями по механизации и среди них, кажется, ни одной — по агрономии.
Бобров сидел насупившись. Он был недоволен: и этот директор оказался ничего не смыслящим в агрономии. Снятый с работы директор не считался с ним как со специалистом и частенько даже посмеивался над его работами по выведению улучшенных сортов сои. «Бьешься, бьешься, — думал Бобров с горечью, — а тут дубовецкие всякие палки в колеса вставляют».
Машина остановилась. Из кабины с трудом вылез, согнувшись в три погибели, Дубовецкий. Сошли на землю Головенко и Бобров.
Олимпийское спокойствие Дубовецкого было нарушено. Он с изумлением остановился перед плотной стеной пшеницы. Еще бы! Ведь он имел в виду именно этот участок, чтобы окончательно доказать бесперспективность опытов Боброва.
— Что же это такое? — пробормотал он, растерянно оглянувшись. — Не может быть…
— Как видите, может быть, — усмехнулся Бобров. Лицо его просияло.
Дубовецкий не ответил. Он оседлал нос очками с черными стеклами и погрузился в записную книжку, шевеля бескровными губами.
— Тут что-то не так… что-то не так… — повторял он. Затем ни с того ни с сего начал жаловаться на несовершенство приборов, имеющихся в распоряжении базы Академии наук.
— Дело не в них, — возразил Бобров. — Я бы вам, Юрий Михайлович, посоветовал поближе познакомиться с работой звена Марьи Решиной. Она вам кое-что подсказала бы.
Дубовецкий сорвал несколько колосьев и многозначительно стал их рассматривать. Наконец, сдвинув очки на кончик носа, он вопросительно уставился на Боброва.