В трубке молчание. Это еще больше смутило Головенко.
— Алло! — крикнул он нетерпеливо.
— Я слушаю, — спокойно отозвался Станишин. — Будем разбираться, но предупреждаю, товарищ Головенко, возможно придется с тобой серьезно разговаривать на бюро.
— Пожалуйста, хоть сегодня, — запальчиво крикнул Головенко в трубку.
— Н-да… Второй вопрос. От Пустынцева поступило заявление, что ты незаконно тратишь деньги на постройку лаборатории. В заявлении говорится, что она вам совсем не нужна в связи с тем, что вся работа Боброва — пустая затея, а ты потворствуешь этому.
— Вон что! — выговорил Головенко деревенеющим языком.
— Пришли объяснение. Понятно?
— Ясно, — коротко ответил Головенко.
— Вот все, до свидания.
В трубке щелкнуло, послышалось шмелиное, тягучее гудение. Головенко повесил трубку на аппарат. И машинально, хотя этого и не требовалось, вытер сухое лицо платком. Несколько минут он неподвижно сидел в кресле, потом порывисто встал и подошел к окну.
На дворе уже наступали сумерки. Потемневшая сопка застилала горизонт. Над ней, как алмаз, переливаясь гранями, сверкала яркая звезда. Головенко долго в раздумье стоял у окна, невольно любуясь ею. Он не сомневался, что в клубке всяческих противоречий, возникших за последнее время, у него правильная линия, но в то же время разговор со Станишиным оставил горький осадок в душе. «Не может быть, чтобы Станишин был за Дубовецкого», — думал Головенко.
Пустынцев обвиняет его в оскорблении ученого, в незаконном расходовании денег… Но, если Бобров прав, и то и другое обвинения от него отпадут. А в том, что Бобров прав, он ни минуты не сомневался.
Теперь: деньги на лабораторию. Но сколько же там израсходовано денег? Бревна дал Герасимов, рабочая сила — бесплатная. Сколько же денег израсходовано? Головенко пошел в бухгалтерию.
Александр Александрович был один. На вопрос Головенко, сколько израсходовано денег на лабораторию, он колючим блеском пенсне взглянул на Головенко, вытащил из картотеки карточку, щелкнул счетами.
— Девятьсот тридцать семь рублей сорок восемь копеек. Сюда входит стоимость гвоздей, досок, кирпича, стекла и прочих материалов.
— Только?
— Да.
Головенко раздул ноздри и молча вышел из бухгалтерии.
Вернувшись к себе, он взялся за подготовку лекции по вопросам ленинизма, которую должен был прочитать в кружке. Работа вскоре увлекла его. Время полетело незаметно. Читал он, как всегда, медленно, вдумчиво перечитывая некоторые места по нескольку раз. На одной, странице он задержался больше обычного. Он подчеркнул что-то, прочитал еще один раз, и хмурое лицо его просветлело. Он достал из стола тетрадку, в которой делал записи по агроучебе, и старательно переписал в нее:
«…ни одно явление в природе не может быть понято, если взять его в изолированном виде, вне связи с окружающими явлениями, ибо любое явление в любой области природы может быть превращено в бессмыслицу, если его рассматривать вне связи с окружающими условиями, в отрыве от них, и, наоборот, любое явление может быть понято и обосновано, если оно рассматривается в его неразрывной связи с окружающими явлениями, в его обусловленности от окружающих его явлений» и внизу справа дописал: «Вопросы ленинизма», Сталин».
Тщательно сверив цитату, он улыбнулся и вслух сказал:
— Как раз то, что нужно. Дубовецкий рассматривает явления изолированно от окружающей среды, значит не научно. Бобров все-таки прав.
И странное дело: если часа два тому назад, несмотря на то, что Головенко чувствовал свою правоту, предстоящее объяснение на бюро райкома все же смущало его, то сейчас, наоборот, он хотел объяснения и жалел только, что раньше не знал этой мысли Сталина.
Незаметно пролетел вечер, и когда погас свет, он, недовольный вынужденным перерывом, ощупью выбрался из конторы.
На улице он встретил Клаву. Она порывисто обхватила его шею и прижалась к нему.
— Здравствуй, родной мой! Как я соскучилась по тебе.
Головенко, несказанно обрадованный, обнял жену:
— Когда ты приехала? Почему не позвонила? Как добралась?
— Только что. Доехала на попутной подводе… Все хорошо, Степа, милый. Ну, пошли домой…
Она вдруг рассмеялась:
— Чем вы тут обидели Юрия Михайловича?
— Юрия Михайловича? Ах, Дубовецкого! Ты познакомилась с ним?
— Еще бы. Он даже ухаживал за мной. Это до отъезда сюда. А как приехал — ни разу в лабораторию не заглянул. Ходит и губами жует — сердится. Но это не важно. Когда Дубовецкий приехал отсюда, был ученый совет. Он отчитывался. И очень обижался на тебя. А потом что было! Я ведь тоже была на заседании ученого совета. Очень спорили. Дубовецкий доказывал, что невозможно такими методами, какие применяет Гаврила Федорович, добиться изменения растений. Большинство сотрудников базы его опровергало, но он же безнадежный генетик! — Клава засмеялась и прижалась к Степану. — Странный человек, не признает ни Мичурина, ни Лысенко. Словом, на ученом совете его не смогли убедить. Так и ушел с совета злой, как тигр. Знаешь, что он мне сказал: обижен, говорит, на вашего супруга, он вызвал меня для того, чтобы посмешищем сделать.