– Что «не надо»? – мозг взрывается от громкости отцовского рыка. – Может, она тебе позвонила и поставила в известность? Что молчишь? Эта дрянь предупредила тебя, что заболела?
Отец буквально на мгновение замолкает, давая маме возможность ответить. Правда, вместо неё весьма равнодушно отвечает Ветров, возвращение которого за криками отца никто не заметил.
– Она меня предупредила. Простите, забыл передать.
Не обращая внимания на погром, Сава спокойно переступает через горы битого стекла и уходит к себе.
Как ни странно, но на смену отцовской агонии моментально приходит затишье. Мама начинает собирать осколки разбитой вазы, сетуя, как дорога та была для неё и напоминала о поездке в Бельгию. Папа же, окинув растерянным взглядом гостиную, молча направляется в свой кабинет.
– Почему? – произношу, запинаясь, и обнимаю себя руками. Глаза щиплет от слёз, а непонимание душит наравне с обидой. Я продолжаю сидеть на полу, ощущая себя до невозможности никчёмной и одинокой. – Почему ему вы верите, а мне нет? Чем он лучше меня?
– Не говори ерунды, Нана, – фыркает мать, не отвлекаясь от уборки. – Посудомойку загрузи и можешь быть свободна.
– Мама, пожалуйста! – Слёз становится чересчур много. Они бесстыдно стекают по щекам и раздирают горло. Разве я прошу невозможного? Просто поговорить со мной…
– Нана, у меня всего две руки! – Мама отказывается меня понимать. Не слышит. Не замечает. – Мне нужна помощь! Неужели так сложно собрать посуду со стола?
– Несложно! – огрызаюсь в ответ и бегу на кухню.
Тарелки, бокалы, ножи и вилки с грохотом летят в посудомойку, а я, ничего не различая вокруг, – в свою комнату, точнее, в ванную, к которой на втором этаже есть доступ только через мою спальню. Маленький укромный уголок, в котором я могу спрятаться от всего мира. Включаю воду и робко смотрю на своё отражение в зеркале над раковиной. Карие глазки-бусинки, всегда озорные и жизнерадостные, сейчас красные и опухшие, маленький, чуть вздёрнутый носик теперь всё сильнее напоминает бесформенную картошку, а пострадавшая щека предательски алеет, не позволяя забыть об унизительной пощёчине. Я похожа на чучело, не иначе! В дрожащие ладони набираю ледяной воды и умываюсь. Пальцы немеют от холода, но я снова и снова пытаюсь стереть с лица следы чудовищного вечера. Только всё напрасно. Эта грязь гораздо глубже – водой её не отмоешь!
В какой-то момент ощущаю на себе посторонний взгляд. Я больше в своём убежище не одна! Резко выключаю воду и через зеркальное отражение замечаю мать. Не решаясь подойти, она стоит у порога и задумчиво за мной наблюдает.
– Ты хотела мне что-то рассказать, Нана, – произносит несмело. Неужели она вспомнила, что я её дочь?!
– Уже неважно, – хриплю в ответ, одеревенелыми от холодной воды пальцами прикасаясь к щеке.
– Не сердись на отца, – просит мама и подходит ближе. Она всё так же неотрывно смотрит на меня и осторожно проводит ладонью вдоль моей руки. И снова глаза наполняются слезами, а в душе робко проклёвывается надежда, что меня всё-таки любят. Правда, хрупкому ростку так и не суждено окрепнуть.
– Нана, ты сама виновата, – шепчет мать. Её слова проходятся по сердцу очередной пощёчиной. – Вспомни правила, дочь! Любое опоздание или замечание в дневнике чреваты наказанием! Ну а прогулы – это табу, Марьяна! На какую реакцию отца ты рассчитывала?
– Вчера я сказала, что Сава пропускает уроки, – закипаю с новой силой. – И что? Вы его отругали? Или, может, отец спустил собак на парня? Нет! Вы сделали вид, что так и надо! Ему, получается, можно всё, а мне? Вы даже не спросили, что случилось!
– Не сравнивай, Нана! – Мать опускает руки и качает головой. Она отходит немного в сторону и запросто разрывает зрительный контакт.
– Почему? – Разворачиваюсь к ней и, скрестив на груди руки, требую ответа. – Почему ему можно всё? Опаздывать, прогуливать, врать, шляться не пойми где, ночами пропадать, а мне вот это всё…
– Потому что он нам никто, Нана! – срывается мать и моментально прикрывает ладонью рот. Уверена, она сама от себя не ожидала подобного признания, но слово не воробей…
– Мама! – вырывается на выдохе. Не сказать, что я удивлена. Кому как ни мне знать, что это – самая настоящая правда? Но слышать подобное из уст матери всё равно дико.
– Звучит жестоко, согласна! – Суетливо кивает мама, пытаясь зацепиться взглядом хоть за что-нибудь. Она взволнована и совершенно точно не собиралась переводить разговор в это русло, но теперь выбора у неё не остаётся. – Нет, ты не подумай ничего плохого! Мы хорошо относимся к Савелию, и нам небезразлично его будущее. Просто пойми, за него душа отца не болит так, как за тебя! Как бы мы ни привязались к парню, он навсегда останется просто приёмным мальчуганом, а ты – единственной дочерью. Нам с отцом не всё равно, какой ты станешь, понимаешь?