– Ты мне так и не рассказал про татуировку, – с набитым ртом произносит Нана.
– А что с ней не так? – Откусываю огромный кусок от «Маргариты» – любимой пиццы отца. Глупо, конечно, но мысли о нём и маме ранеными птицами бьются в сознании.
– Тебе всего семнадцать, – Нана делает глоток сладкого чая. – Когда ты успел её нанести?
– Набить, – хмыкаю и тянусь за вторым куском пиццы.
– Что? – переспрашивает Нана и, оторвав губы от края чашки, вопросительно смотрит на меня.
– Татуировку набивают. Тонкой иглой.
– Фу, это должно быть больно? – Нана морщит нос, внимательно рассматривая рисунок на моей шее.
– Не больнее жизни, – усмехаюсь её наивности и тут же понимаю, что снова всё испортил.
Поза девчонки из расслабленной и немного вальяжной моментально становится напряжённой. Марьяна отодвигает от себя чашку и, сжав губы в тонкую полоску, отворачивается к окну.
Гнетущее молчание заполоняет собой пространство вокруг, а наше общение снова грозит откатиться на прежний уровень.
– Я набил её год назад. На свой шестнадцатый день рождения, – первым начинаю разговор.
– Так просто? – Марьяна продолжает смотреть в окно и нервно теребить пальцы. – Разве можно в шестнадцать?
– А кто мне мог запретить? – едва сдерживаю смех. – Ты меня плохо знаешь
– Я не о том, Ветров! – Нана возвращает своё внимание ко мне. – Ни один тату-мастер не возьмёт подростка без разрешения родителей, разве нет? Я как-то заикнулась, что хочу бабочку на плече, так меня чуть в порошок не стёрли. А у тебя вся шея в узорах!
– Так то тату-мастер в каком-нибудь салоне. Мне мою Сивый набил, в подвале. Мы тогда Федькой в бегах были. Почти неделю по подворотням слонялись. Нас, конечно, нашли, а тату, вот, осталась. Ох, и получил я тогда! – меня всё же пробивает на смех. И хотя ничего весёлого в той ситуации не было, меня забавляет ошарашенное личико Наны.
– Дурак! – бросает она и надувает губки.
– Тебе же вроде нравится татушка? – Ладонью касаюсь шеи. – Нет?
– При чём здесь твоя татушка? – краснеет девчонка. —Ты, Ветров, дурак! Зачем ты сбегал? Неужели грязные подвалы лучше детского дома?
– Лучше не подвалы – люди. Когда сидишь в четырёх стенах, как заключённый, а воспитатели то и дело примеряют на себя роль надзирателей, Сивый и такие, как он, кажутся спасением.
Чувствую, что разговор заходит в тупик, а пропасть между нашими мирами множится с адской силой. Вот поэтому и я люблю молчать! Поэтому хватаю очередной кусок пиццы и набиваю им рот. Хватит! И так напугал девчонку до чёртиков.
– Сколько тебе было? – Нана выискивает в чашке чаинки, не смея на меня взглянуть.
Я же молчу, не сразу уловив суть вопроса.
– Когда ты попал в детдом? – переспрашивает чуть настойчивее.
– В двенадцать, – чавкаю в ответ. Я хочу сменить тему, а не вдаваться в подробности.
– В двенадцать? – вскрикивает Нана. Она всё же набирается смелости и заглядывает мне в глаза. В её – вижу страх и застывшие в уголках слезы.
– Да, – и снова отвечаю односложно.
– Нет, – бубнит Марьяна, сквозь пальцы, прижатые ко рту, и мотает головой. – А что случилось с твоими родителями!
– Они погибли.
– И что никого не было, кто мог бы тебя забрать? Бабушки, дедушки, дальние родственники?
– Только бабушка, – печально улыбаюсь. – Она хотела меня увезти, но не успела.
– Тоже умерла? – одними губами произносит Марьяна, а в карих глазах плещется ужас.
– Нет! – Поспешно мотаю головой, чтобы дурёха перестала себя накручивать. – Бабуля жива, но из-за инсульта частично парализована и сама теперь находится на попечении государства.
– Мне жаль. Правда.
– Всё нормально.
– Родители разрешают тебе её навещать? – Не отстаёт мелкая заноза.
– Это невозможно, Нана.
– Она твой единственный близкий человек, а ты говоришь «невозможно»? – Читать нотации с важным видом Марьяна, верно, научилась от матери.
– Она живёт очень далеко. Но я иногда ей звоню.
– Сава, это неправильно…
– Погоди, обезьянка! – нагло прерываю нравоучения Марьяны и пальцем касаюсь своего подбородка. – У тебя вот тут соус!