Брови у отца изумленно поползли вверх.
— Первый раз слышу! Это что еще за история?
— Бабушка как-то своей подруге рассказывала. Тете Лере. Помнишь такую? Строгая, чинная старушка с пучком. А я рядом вертелся, уловил что-то краем уха, а расспросить потом не удосужился.
— Помню тетю Леру. Одинокая, с трудной судьбой женщина. Она же у нас до самой смерти прожила, матушка ее приютила. В чем, правда, трудности состояли, не знаю. Нам не говорили, мы не спрашивали. У нас со взрослыми словно бы молчаливый уговор существовал: не в свое дело не мешаться. Так про кого же матушка рассказывала? Про свою мать или, может, про бабушку?
— Думаю, про свою бабушку, про твою прабабушку, а про мою и вовсе пра-пра.
— А ты знаешь, что матушка у меня была большой выдумщицей? Могла и для интереса такую историю выдумать.
— Но ты же видишь, кольцо с гербом! Я его в сундуке нашел. Откуда-то же оно взялось!
— Не знаю откуда. Понятия не имею. Для нас, знаешь, прошлого вообще не было, мы в будущее смотрели. Прошлое для нас — война, которую отцы прошли. О войне они нам иногда рассказывали. А о другом прошлом речь не велась.
Александр Павлович задумчиво покачал головой: да, отец прав, так оно и было. Он и сам никогда семейным прошлым не интересовался, даже в голову не приходило. Его сверстники тоже вперед смотрели. А почему, спрашивается? Старшее поколение тем часом ушло, теперь и расспросить некого…
— Почему мы ничем не интересовались? Понять не могу, — недоуменно проговорил он.
— Понять-то можно, — заговорила Наталья Петровна. — Боялись люди назад оглядываться. У каждого за спиной опасная родня: у одних раскулаченные, у других священники, у третьих дворяне. Я сама помню, как моя бабушка в старости, когда уже не совсем в себе была, все просила старые фотографии уничтожить, боялась, что ее братьев-кораблестроителей в форменных тужурках за офицеров примут и маму отправят куда подальше.
Все пригорюнились, больная тема.
— По деду твоему мы коренные, посадские, — заговорил, помолчав, Павел Антонович, — мастера-игрушечники. Вот об этом отец мне всегда говорил, ремеслом своим гордился. Потому и ты, сынок, игрунком вышел.
Саня невольно от удовольствия рассмеялся: складно получилось! Жизнь, что ни говори, штука удивительная и с большим чувством юмора! Не канцелярскую строку ведет, а с завитушками. Не права Катенька, когда все по ранжиру и логике стремится выстроить. А он и не знал, что из рода игрушечников. Значит, точно конек, да еще вдобавок с круто изогнутой шеей и расписным бочком!
— А мне дед только про войну рассказывал, — вспомнил он, — да и то изредка, когда я особенно приставал. Видно, и война так далась, что вспоминать было не радостно.
— Радости от будущего ждали, — подхватил отец.
— И дождались! — заключил сын.
Все не слишком весело, но улыбнулись, потому что пожаловаться было не на что, но получили совсем не то. Однако, вспоминая дедов-прадедов, сравнивая прошлое с настоящим, унывать было стыдно.
— Потому и живы, что корни у нас крепкие, — сказал Павел Антонович. — Вот давайте за корни и выпьем.
Чокнулись за дедов-прадедов охотно, а когда выпили, Саня пообещал:
— Может, выясню что-нибудь про бабушкину родню, интересно все-таки, как наши корни ветвятся.
— Выясняй, конечно, — закивал отец, — тебе и поближе есть что выяснить.
Сказал и осекся: не хотел вмешиваться в отношения сына с матерью, своей первой женой, хоть от души желал примирения.
Саня понял, что хотел сказать отец, и ушел от болезненной темы: одно дело — грехи прабабок, их легко прощать, другое — материнский грех, который тебя вживую касается.
— А я вот чего не понял, как это у нас тетя Наташа без зеркала осталась? — задал он вопрос и не ошибся: старики тут же принялись на него отвечать.
— Мы, знаешь ли, поначалу как раз одни сплошные зеркала задумали. Хотели купе в спальне с зеркальными дверцами заказать, чтобы пространство расширить. Сейчас все так делают, — сообщил отец.
— Да я вовремя сообразила, что не так-то уж мы хороши теперь, чтобы с утра до ночи собой любоваться, — вступила в разговор тетя Наташа. — Я теперь чаще огорчаюсь, чем радуюсь, когда себя в зеркале вижу.
— Зато я тебе радуюсь, — тут же подхватил Павел Антонович, и жена благодарно погладила его по руке.
— И спать у себя под надзором мы не привыкли, — продолжала она, — едва глаза откроешь, ты опять тут как тут. В общем, подумали, подумали и сделали обычные дверцы. А до зеркала так руки и не дошли.
— Завтра колеса доедут, — пообещал Саня.
— А я тебе спасибо скажу, — отозвалась тетя Наташа. — Тебе, Санечка, туалетный столик ни к чему, а я к нему, конечно, привыкла. И то зеркало меня любит, я в нем всегда неплохо выглядела, да, Паша?