— Не в обиде, что переночевали? Тебя не было, мобильник отключен, а места полно.
— Да нет, какие обиды? А что за компания?
— Своя братия-художники. Один паренек кресты и пояса батюшкам привез, заказ исполнил, другой насчет иконописи посоветоваться надумал. А третьему еще чего-то понадобилось, я не очень вникал что. Сейчас придут, познакомишься. Хорошие ребята.
— А кто из вас на мотоцикле гоняет? Может, ты? Тогда пить не будем.
— Я в молодости гонял. Теперь Вадик, мой ученик, книжный график. Лихой парнище, познакомишься — оценишь. Такую круговерть завертел, она тебя тоже касается, сейчас все расскажу подробно.
Вера быстренько допила чай, подошла с чашкой к раковине, помыла ее и направилась к двери.
— Ты куда это? — удивился Сева и даже руку протянул, пытаясь ее удержать.
— Вам же поговорить надо, — отозвалась Вера и закрыла за собой дверь.
— Верно, надо, — признал Сева. — Но сначала опрокинем по стопочке.
Опрокинули, к взаимному удовольствию, и Сева сказал:
— У меня к тебе, Сатура, деловитейшее предложение. Вникни — ты едешь с нами в Париж и пишешь оттуда корреспонденции в свою газету. Что скажешь? Подходит?
Саня от неожиданности дара речи лишился. Он знал, что Сева на чудеса мастер, но Париж! Уж не ослышался ли?
— Ну что, едем? — Довольный произведенным эффектом Сева захохотал. — Разлетистый мы народ, художники! Да не тушуйся ты! Мы и сами от себя такого не ожидали. А все Вадик. Закрутился, закрутил, еще немного докрутить осталось. До того оказался смекалистый парень — всю нашу секцию на рога поднял. У нас же кого только нет — и пишем, и вышиваем, и куем, и по дереву режем. В общем, вышли мы на «Русский дом» в Париже, и они согласились устроить выставку наших художников. Выставка десять дней, два дня на монтаж, два дня на демонтаж, плюс дорога, в целом почти три недели.
— А когда? — только и смог спросить Саня.
— Скоро. Точно не скажу. Еще кое-что улаживаем. У нас же груз, сам понимаешь. А так визы получим и поедем. Но сейчас бегаем как наскипидаренные.
— Неужели есть возможность прямо на днях в Париж? — не мог поверить Саня.
— На днях не на днях, но возможность такая есть. Когда, не скажу, но ясно, что вот-вот двинемся.
— И что для этого надо?
— Паспорт и деньги. Паспорт-то у тебя заграничный есть? А то предложение мимо кассы.
Паспорт Саня сделал как-то под горячую руку, поверив, что непременно поедет к своим в Австралию, потом понял, что дурь в голову заскочила, не видать ему Австралии как своих ушей. Но вот поди ж ты, и паспорт пригодился.
— Есть. А деньги какие? Не бешеные?
— По нашим временам минимальные.
Сева назвал сумму, и Саня вздохнул с облечением — не только поехать, но и жить после поездки будет можно. И сразу перешел к делу.
— А насчет корреспонденций ты всерьез? — спросил он.
— Ко-о-нечно-о, — в свойственной ему медлительной барственной манере протянул Всеволод Андреевич. — Ты что ж, меня за шутника принимаешь?
— И не думал! Какой из тебя шутник? — быстро отозвался Александр Павлович. — А ты знаешь, что с корреспонденциями все не так просто? Не газета же посылает, личная инициатива. Нужно все самому организовать.
— Зачем просто? Чем сложней, тем лучше! Организовывай! Да ты только представь себе! Первая выставка русских художников в Париже! Сенсация!
— Ну уж и первая? — не поверил Саня.
— Первая! — убежденно заявил Сева. — За последние несколько лет.
— А ты что везешь? — Сане стало интересно, что же увидит Париж у русских художников.
— Старух! Ты же знаешь, я — график. Старухи твои посадские у меня классные вышли. Нигде в мире таких старушек трансформаторных нет, любое дерьмо на живую жизнь переработают. Картошку, внуков — все вырастят. Характеры! На иную посмотришь — божий одуванчик, приглядишься, послушаешь, какую жизнь прожила, — Сталь Алмазовна. Так что и мы давай равняться на старшее поколение. Пробивай собственную колонку в еженедельнике — и вперед. В Париже освежишься, новых мыслей тьма набежит, и пошла писать губерния. В первый раз, что ли?
Александр Павлович слышал Севины рассуждения как сквозь сон, Париж надвигался на него с неимоверной скоростью. Нет, не глянцевыми картинками с изображениями Эйфелевой башни и Триумфальной арки, а чарующими названиями кварталов — Марэ, Монмартр, Монпарнас, которых он и в глаза не видел, но где столько раз бродил с разными героями. Господи! Неужели Париж? Он вспомнил, как мучился, переводя Саган, — целая страница о Париже — столице женской стихии. Красавица Париж — Мадлен, Николь, Мирей, — страстная и сладострастная, дышала летним жаром любви. Тяжело далось ему превращение мужественности в женственность. До сих пор помнит. А что, если мощный средневековый Париж переродился за века в капризную, изнеженную красавицу — недаром же столица моды! И он с этой красавицей не поладит? Не ладится у него что-то с красавицами… Перед глазами Александра Павловича задышало нежное прелестное лицо Катеньки. Он проглотил неприятный комок в горле. Тверь между тем улетела, съежившись в едва заметную точку. Ах, Париж, Париж!..