— Вы ведь с нами? — любезно спросил один из них. — Сейчас мигом доберемся, без проблем.
— Нет, спасибо, я остаюсь, — ответил Саня.
— Мы бы тоже остались, — весело подхватил то ли Вадик, то ли Юрочка. — В Москву не хочется, но дела, дела…
— Зато хочется в Париж, — закончил фразу Саня, но его, кажется, не услышали.
Первым в машину сел Сева, молодые люди за ним. На крыльцо вышла Вера, тоже, как видно, попрощаться. Сева тут же выскочил из машины.
— Ну что, Веруня, не надумала с нами в первопрестольную? Надоело небось в провинции киснуть?
— Надумала, — ответила Вера. — В коридоре сумка стоит, возьмите ее, Всеволод Андреевич. А вам, Александр Павлович, всего доброго, спасибо за приют, за ласку, счастливо оставаться.
И Вера поплыла к машине, а за ней тяжеленную сумку понес, как пушинку, вальяжный красавец Всеволод Андреевич, косая сажень в плечах. Засуетился и Вадик-Юрик, спеша открыть багажник. Саня смотрел на них как во сне. Все заслоняло совсем другое видение, и он всматривался в мираж, твердя: «Париж, Париж…»
Машина тронулась, Саня увидел машущего Севу, затылок Веры, они сидели рядышком на заднем сиденье.
«Вместе приехали, вместе уехали», — машинально отметил про себя Саня и вздрогнул от оглушительного взрева мотоцикла, потом оно перешло в ровное урчание, и, кажется, Петр в каске мигом обогнал машину.
Гости уехали, и в доме стало удивительно пусто. Сане даже показалось, что шаги его отдаются эхом. Пусть отдаются. Так интереснее. Он находился в каком-то детски-радостном изумлении — все, о чем он мечтал, исполнилось в один миг: отдал паспорт и едет в Париж, как Федор Михайлович Достоевский, тот тоже посылал дворника за билетом, садился в поезд и через… Интересно, сколько шел тогда поезд до Парижа? И Вера уехала. Устроила очередной сюрприз, она их любит. На этот раз последний. Спасибо. Он сразу забыл про Веру. Вот и разлетелись все его планы, как дым, а из дыма возникло нечто невероятное. Тьфу ты, черт! Сердце колотится, в голове чехарда. Нет, сейчас надо встать на голову и немного прийти в себя, потом он сосредоточится и все разложит по полочкам. Александр Павлович и в самом деле постоял на голове, полежал, расслабился и решил пройтись. На ходу ему всегда лучше думалось. А подумать было о чем. Заглянул по дороге в кухню — чистый стол, стопка вымытых тарелок, рядок сияющих рюмок и бокалов — полный порядок. Вера на прощание постаралась. Тем лучше. Скоро он обо всем забудет, и сад у него быльем порастет.
По улице Саня побрел не спеша, но все убыстрял и убыстрял шаги, словно боясь что-то упустить, и смотрел невидящим взором на белые стены монастыря, изгиб реки внизу, ослепительную зелень откоса. И вдруг забавная мысль пришла ему в голову: а что, если кольцо волшебное? Он извлек его из сундука на свет божий, и теперь оно исполняет его желания. Уезжая в Москву, он спросил кольцо: ты счастливое или несчастливое? И вот оно ответило: счастливое-пресчастливое! И от этой смешной и совсем уж детской мысли Александру Павловичу стало еще радостнее.
«Может, я уже летать могу?» — предположил он. Но про себя знал: нет, летать он пока не может. Ну а вдруг возьмет да полетит? Он встал на холме над откосом и полетел вслед за белыми крутогрудыми облаками, они вплывали в расплавленное золото закатного солнца и сами делались золотыми. Постоял, полетал и двинулся обратно домой.
Дом встретил его звенящей тишиной. Вот, казалось, мешала ему Вера, а уехала — и стало как-то непривычно пусто. Даже одиноко. Он, оказывается, к ней привык. Но внутри у него пело другое пространство, манило, обещало неведомое… Однако на кухню он все-таки заглянул — пожевать что-нибудь и колечко взять, не оставаться же ему ночевать посреди тарелок. Завтра он составит список необходимых дел, сосредоточится, нырнет в суету, а сегодня еще помечтает… Саня обвел глазами стол, ища взглядом голубой веселый глазок, но не увидел его. Куда подевалось? Ох уж эти уборки! Он оставил его в бокале, бокалы помыты; значит, или на столе, или на посудной полке лежит. Но на столе его нет, нет на полке, нет на подоконнике… Внутри у Александра Павловича похолодело, но он старательно продолжал искать родовое свое достояние. Может, на полке над раковиной? Мыла посуду и положила. За мыло завалилось? За пасту зубную спряталось? Он уже ругательски себя ругал, что оставил его. Но ни над раковиной, ни под раковиной… Он оглядел каждый уголок, потом подмел всю кухню. Ничего. Он все еще надеялся. Убрал тарелки, рюмки, все перетряхнул, пересмотрел. Нет как нет. Сел на табуретку, снова оглядел пустую, аккуратно прибранную кухню и только тогда сказал себе: кольцо пропало. «Ну, может, завтра с утра найдется», — утешал он себя, а сам чувствовал: нет, и с утра не найдется. Кольцо пропало окончательно и бесповоротно. Тоскливая сиротливость защемила ему сердце. Да, да, он опять словно осиротел. Неужели и впрямь волшебное? Исполнило желание и исчезло… Или есть на свете злые люди?..