— Папа звонил, предупредил, что на днях приедешь, — сказала она. — Сначала обедать, потом про Париж.
Саня смотрел на мать во все глаза: усталая, у губ горькая складка, но глаза светятся.
— А я тебе шляпку из Парижа привез, — сказал он, нагнулся к сумке, вытащил коробку и протянул матери.
Ольга Николаевна взяла коробку, открыла — там лежало нечто кремовое, воздушное, с широкими полями, не шляпка — парижский шик.
— Еще платье на пуговках, там теперь такие носят, — добавил Саня и протянул второй сверток, весь в мелких цветочках.
— Спасибо, сынок. Вова! — позвала она. — Иди! К нам Сашок приехал!
Они вошли на застекленную террасу, и туда же, открыв дверь из дома, вышел, хромая, грузный высокий мужчина, тоже загорелый, светлоглазый, с шапкой седых волос. Лицо у него было обрюзгшее. «Попивает», — молнией пронеслось в голове у Сани, и внутри все как-то съежилось. Он хорошо знал пьющих. По Посаду. Да и не только. Какой бы ни был хороший, а если пьет, беда. В нем уже грозовой тучей поднималась негодующая неприязнь. Но блеснула вторая молния, осветив пониманием: он не ехал так долго из-за ревности! Он ревновал вот к этому самому неведомому мужчине. Его он не хотел видеть! Саня взглянул на мать. Худая, напряженная, она зорко следила за ними. И гроза прошла стороной.
«Мы непременно станем друзьями, раз любим одну и ту же женщину» — повторил про себя Саня и крепко пожал руку Владимиру Алексеевичу.
— Рад, рад, — сипловато произнес тот. — Сейчас пообедаем, чайку попьем.
— Тут у меня торт к чаю, и еще я книжки свои привез, — проговорил Александр скороговоркой, снова наклоняясь к сумке. Вытащил торт, бутылку французского вина, пакет с виноградом и грушами, а следом стопку книг. — И еще Олежкины фотографии. Они с Инной в Австралии. Потом посмотрите.
Мать взяла фотографии, взглянула, улыбнулась:
— Самые последние. Мне Паша весной Олежку присылал. Хороший мальчик. А за книги спасибо. Сначала все твои переводы читали, а теперь не доходят до нас книги — провинция. — Ольга Николаевна все поглаживала, поглаживала томики, потом одной рукой ловко обняла их и прижала к груди, другой прихватила картонку. — Пойду примерю, — сказала она.
Саня отвел глаза в сторону, он понимал: матери не хочется, чтобы сейчас на нее смотрели.
— А мы покурим, — сказал Владимир Алексеевич, тяжело спускаясь по ступенькам.
«У него же ноги нет, они попали в автокатастрофу, как раз когда мать торопилась вернуться к нам, — повторил про себя Саня, вспомнив найденное письмо. — После больницы Владимир, наверное, запил. Гнал ее от себя. Не хотел, чтобы осталась с калекой».
— Или ты не куришь? — обратился Владимир Алексеевич к Сане.
— Бывает… что не курю, но сейчас при сигаретах.
Он спустился, сел рядом. Закурили, поглядывая друг на друга. Сколько ни толкуй о вреде курения, все-таки это вещь крайне полезная, Саня готов был голову прозакладывать, и никто бы его не переубедил.
Он успел заметить, что в доме пустовато, бедно, да и порядка немного. Он знал такие дома, в них люди живут, как на бивуаке, собираясь что-то предпринять, куда-то двинуться. И садом-огородом тут, видно, никто не занимался. Картошку сажали и лук. Самое необходимое. Терраса почти пустая, но на столе и на стульях книги. Здесь, как видно, много читают. И много курят. Мать курит, Владимир Алексеевич.
Ольга Николаевна появилась на веранде, и Саня увидел, что мать у него красивая. Шляпы с полями молодят женщин, придают аристократизм. А когда аристократизм в крови, а на голове парижская шляпка? Да, мать у него — породистая женщина.
«Голову я запрокидываю, как матушка, и нос горбатый тоже в нее», — отметил Саня.
— Вот так и на премьеру иди, — сказал Владимир Алексеевич. — У нас в воскресенье спектакль, — добавил он.
— Мы сейчас все тебе покажем, — заговорила Ольга Николаевна. — Пообедаем и пойдем. В городе афиши расклеены. Может, обратил внимание?
— Виноват, не обратил, — ответил Саня.
— Ничего. Может, по дороге попадется, — пообещала Ольга Николаевна. — До чего же ты вовремя приехал, сынок!
— Мне тоже кажется, что я вовремя приехал, — сказал Саня.
Он наконец понял свою мать. Как же он ее понял! Нелегкую она выбрала судьбу. Может, даже и жалела иной раз, что сделала такой выбор. Пожалела, но не пожаловалась. Может, и об отце с сожалением вспоминала. Но не желала, чтобы ее кто-то жалел. Особенно от Саньки не хотела сочувствия и жалости. Взяла ношу и несет до сих пор. Непомерной гордыни у него матушка. Но только сейчас он мог разглядеть ее гордыню, понять ее. А в малолетстве откуда же?