Пока длилась эта тягомотина, офицер полиции, ответственный за расследование, и официальный свидетель со стороны обвинения сидели рядом, витая мыслями далеко от дела, в разбирательстве которого номинально участвовали. Если бы одного из них в тот момент вызвали в свидетельскую ложу давать показания, оба явили бы собой весьма индифферентных участников процесса. Петтигрю ломал голову над проблемой, которая на первый взгляд казалась совершенно не важной и которую, останься он с ней один на один, он наверняка отбросил бы как незначительную ошибку со стороны обычно исключительно добросовестного поверенного. Но он видел, что Моллет, всегда такой уверенный и непоколебимый, разве что не дрожал от сдерживаемого волнения. Его состояние оказалось заразительным, хотя Петтигрю не мог пока объяснить его причины. Что-то носилось в воздухе, что-то гораздо более важное для него, нежели все Контрольные управления, вместе взятые. Он поймал себя на том, что тоже внутренне дрожит. Интересно, что Моллет прячет в рукаве? Господи, неужели это дурацкое дело Бленкинсопа никогда не закончится?
Ни один подсудимый, наверное, никогда не ждал вынесения приговора с таким нетерпением, с каким ждали его сейчас Моллет и Петтигрю, но когда судья в конце концов закончил свою длинную речь, ни тот ни другой понятия не имели, какое решение он вынес. Лишь только затих звук последнего судейского слова, инспектор схватил своего соседа за руку с такой силой, что тот чуть не вскрикнул от боли.
— Вы только что упомянули о некоем письме, мистер Петтигрю, — хрипло зашептал он. — Это то письмо, которое вы показали мисс Дэнвил вечером накануне ее убийства?
— Да.
— И в нем тридцать первый год указан как год смерти миссис Филипс?
— Да.
— И вы сказали об этом также миссис Хопкинсон?
— Да, но какое…
— Связь, сэр! Я еще не знаю, что это значит, но не сомневаюсь, что недостающее звено наконец найдено! Звено, которое я искал все это время!
Похоже, боль помогла Петтигрю внезапно прозреть.
— Бог мой, инспектор! Кажется, я понял! — воскликнул он. — Если такое в принципе возможно, то именно это и было проделано! Но действительно ли такое возможно? Это мы и должны выяснить!
Совершенно пренебрегая теперь правилами приличного поведения в зале суда, он стал шумно пробираться к выходу, таща за собой инспектора. В коридоре они увидели шедшего навстречу им Флэка, его совиная физиономия сияла от самодовольства.
— Ну, Петтигрю, — начал он, едва завидев приятеля, — думаю, это совсем недурной результат, не так ли? Эти Правила и Регламенты немного мудрены, но, полагаю, я не выронил ни одного кирпичика.
— Кирпичика? Мой дорогой друг, я не слышал, чтобы даже какая-нибудь булавка из нашей мелкой продукции упала на пол.
— Знаете, в какой-то момент мне показалось, что судья сейчас свихнется на злополучном параграфе 2АС, но, похоже, мне удалось…
— Послушайте, — сказал Петтигрю, бесцеремонно перебивая его. — До того как начали выступать в суде, вы были поверенным, если не ошибаюсь?
— Был ли я… А при чем здесь это? Разумеется, я был поверенным в течение нескольких лет.
— Настоящим действующим поверенным, который утверждает завещания и все такое прочее?
— Настоящим и очень активно действовавшим, смею вас заверить.
— Вы знаете, какова процедура утверждения завещания? Вы сами это делали?
— Конечно, делал. Десятки раз. Но в чем дело, Петтигрю? Что вы так горячитесь?
Не отвечая, Петтигрю затолкал его в гардеробную.
— Надеюсь, вы не будете просить меня стать вашим душеприказчиком, — продолжал Флэк, снимая парик, — потому что я думаю…
— Я не прошу вас стать моим душеприказчиком. Я не прошу вас думать. Я не прошу вас ни о чем, что требует хоть каких-то усилий. Единственное, о чем мы с инспектором вас просим, — это решить чрезвычайно простую загадку убийства, которая сверлит нам мозги вот уже две недели.
Глава восемнадцатая
Разъяснение в Марсетт-Бее
— Даже представить себе не мог, — сказал Петтигрю сконфуженно, — насколько я невежествен.
Инспектор Джеллаби пробормотал какое-то вежливое возражение.
— Ужасающе невежествен, — повторил Петтигрю. — Проведя тридцать лет в суде, я полагал, что знаю в своей профессии не меньше любого другого. В сущности, я и теперь так думаю, но до настоящего момента не отдавал себе отчета в том, какая это специфическая профессия. Я чувствую себя водителем, который воспринимает материальную часть автомобиля как данность и удивляется тому, что для любого механика является само собой разумеющимся. В самих законах я кое-что смыслю, но здесь — целое поле механизмов их действия, которые являются для меня закрытой книгой.