Спасибо. Но про Микояна и Сталина я знаю из учебника истории.
(Смеется.) Брат моего дедушки освободил Микояна, устроил ему побег из тюрьмы. Они были здоровые мужики, очень красивые оба. И вот он приехал в деревню, отец ему пожаловался: «Дядя, у меня нет имени». — «Хорошо, я дам тебе имя», — сказал дедушкин брат. Видимо, к тому времени он увлекался английским экономистом Робертом Оуэном, читал его книги марксистского направления, поэтому ему нравилось это имя. Он повел отца в поле, поднял его в воздух, бросил на землю, и сказал: «С сегодняшнего дня ты Роберт». Отец забывал это имя и все время спрашивал старших: «Напомните, как меня зовут?» Это имя было необычным. Много позже я узнал, что княгиня Микеладзе, у которой мы раньше были крепостными, тайно взяла моего отца в церковь и покрестила его, назвав Константином. Меня назвали Робертом, потому что так захотел отец. Он шутя сказал, что кто-то из нас попадет в историю, а потом пусть разбираются, какой из Робертов туда попал.
Ваш папа был художником?
Художником — монументалистом. Закончил аспирантуру в Москве, писал фрески. Недавно я сделал хорошие фотографии его работ. Он, в отличие от меня, был очень красивым. Такой настоящий грузин.
Мне сейчас промолчать или сказать, что вы тоже красивый?
Умоляю вас, надо молчать. Основные работы отца — женщины и церкви. Он потрясающе рисовал женщин. Красивые становились еще красивее, не очень красивые — красивыми, а посредственные — очень хорошенькими интересными женщинами. Так что вот так. А потом я решил своего сына назвать Робертом. Но моя жена сказала: «Забудь даже мечтать об этом!» Когда я пришел в родильный дом и она на третий день показала мне маленького будущего Георгия, я сказал: «Какой хороший Робик!» Она ответила: «Никакой он не Робик, мы не Бурбоны, чтобы у нас были Людовик четырнадцатый и Людовик пятнадцатый!»
Вы называете его Гия?
Гага. Он, как и я, Георгий. Это мое имя при крещении. А младшего сына зовут Михаил. Несколько лет назад Гага, как и некоторые его друзья, захотел пойти в монахи. Это поколение, окончившее школу в конце восьмидесятых, растерялось, увидев, что творится в этом мире. Я не противился решению сына, но ждал, когда он определится сам. Однажды он сказал мне: «Папа, я понял, что это не мое, что мне придется лицемерить». Я рад, что сын стал художником.
Вам интересна грузинская история?
В меру. Бывают приступы, но так — в меру. А в чем дело?
То, что вы уехали из Тбилиси из-за конфликта с Михаилом Саакашвили — это настоящая версия или придуманная?
Никакого протеста не было, я уехал работать. Как только меня освободили из театра, сразу начались звонки с предложением работы. Из всех предложений я выбрал работу в театре Александра Калягина. Это был начинающийся театр, еще не определившийся, мне было там легче, чем вливаться в коллектив, который имеет какое-то лицо, и привносить туда что-то свое. Я очень благодарен Калягину за то, что он предложил мне место и большую зарплату. Вот сейчас вышла книжка, я назвал ее «Два года свободы» — там глупости, которые я высказывал на Фейсбуке в то время, когда жил без театра. Я не хотел, чтобы она выходила, но редактор, который делал эту книгу, сказал, что все получилось с юмором. Фривольные эссе, без претензий. В ней придуманы несколько очень забавных персонажей и какой-то литературный театр. Обложка оформлена моим сыном, очень остроумная.
Когда вы разговариваете со мной, когда вы соприкасаетесь с миром, сколько персонажей живет внутри вас?
Один очень испуганный человек, который боится, что его распознают и увидят, кто он на самом деле. Знаете, это как страх голого короля.
Вы не ставили этот спектакль?
«Голый король»? Нет. Мне не очень нравится его драматургия.
Вы знали многих людей при большой власти. Кто из них произвел на вас самое большое впечатление?
Хорошее или плохое?
Любое.
Думаю, что ни один из них не годился. Особенно первый президент мне не нравился, из-за него начались все эти неурядицы. Безусловно, Гамсахурдиа был большим интеллектуалом, но немножко сумасшедшим. У него была идея фикс, что он должен освободить Грузию от всех иноверцев. Не знаю, откуда такое фашистское у него было.
Я понимаю, что этот вопрос вам задавали тысячу раз, но все-таки спрошу. Почему же вы выбрали Шекспира?
Если тебя спрашивают, почему вы влюблены в этого человека или в эту женщину, ты никогда не сможешь ответить. А если сможешь, то это не будет правдой.