Контрастный душ помог мне прийти в себя. Облачаюсь во все черное, сегодня тяжелый день. Днем Миша отвез на похороны мужчины, погибшего из-за меня. Не задавая лишних вопросов. На разговоры я сегодня не настроена. К моему облегчению, Олег не смог поехать со мной. У него возникла какая-то проблема с партнером-застройщиком. Подъехав к кладбищу, увидела людей в чёрном, собравшихся вокруг могилы. Сердце громко колотилось, словно призрак, я вышла из машины, не в силах отвести взгляд от гроба. Внутри меня бушевали эмоции: сожаление, стыд, ненависть к самой себе. Я чувствовала, что должна рассказать правду его родным. Это был единственный способ облегчить свою душу, хоть и понимала, что слова не вернут назад того, кого они потеряли. На похороны пришло около двадцати человек. Заплаканная жена с трехлетним сыном, родители, остальные родные.
Состояние глубокого сожаления не покидало меня на протяжении всей церемонии. Я стояла среди людей, но ощущала себя совершенно одинокой, ни одна душа вокруг не могла понять ту катастрофу, что происходила в моем сердце. Каждый взгляд, каждый шепот о ненависти и горечи щемил меня ещё сильнее. Я больше всего боялась встретиться глазами с его семьей. У заплаканной женщины, похожей на мать погибшего мужчины, случилась истерика. Она упала на землю и громко кричала, проклинала и горько плакала по своему, покинувшему этот мир, сыну.
Когда началась речь священника, его слова сливались в невнятный шум. Я не могла не думать о том, что могла бы сделать всё иначе. Вспоминала ту злополучную ночь, когда вся моя жизнь разделилась на "до" и "после". Когда священник закончил свою проповедь, и люди начали подходить к гробу, чтобы отдать последний долг, почувствовала, что настало время. Опускаю на свежую землю белые розы. Их ровно тридцать. Смотрю в грустные глаза мужчины на фотографии, и в который раз с трудом сдерживаю слезы. На табличке написано «Третьяков Дмитрий Анатольевич 06.02.1978 – 14.04.2015. Память о тебе вечно жива в наших сердцах». Я не знаю, как мне дальше жить после того, что совершила. По факту я должна была дождаться полиции, но я струсила. Мне стало страшно.
Я ближе подошла к его жене, державшей за руку ребенка, и находившейся в глубоком горе. Мои ноги словно вросли в землю, а сердце забилось в бешеном ритме. Я должна была сказать, должна была выразить всю свою вину и сожаление.
- Мои соболезнования, – тихо сказала я, сжимая руки.
Женщина, находясь в глубоком трауре и печали, с заплаканным лицом, подняла голову вверх.
- Благодарю, вы очень добры, – её глаза остановились на мне, и в них читалась искреннее отчаяние.
- Я хочу вам помочь, – выдавила я, и, на мое удивление, слова вышли из уст с такой искренностью, что дышать стало легче, – деньги, которые я могу вам дать, – продолжила, стараясь контролировать дрожь в голосе. – Я знаю, что это не вернет вам вашего мужа, но, возможно, это поможет материально…
Жена Дмитрия смотрела на меня с немым вопросом в глазах. Её пальцы судорожно сжали руку сына, будто инстинктивно пыталась защитить его от чего-то неведомого.
- Зачем? – её голос дрогнул. – Я вас не знаю.
Я почувствовала, как подкашиваются ноги.
«Скажи ей. Скажи правду».
Но слова застряли в горле, будто острые осколки.
- Я… – начала я, но в этот момент кто-то окликнул её.
- Марина, иди сюда, – позвал пожилой мужчина, вероятно, отец Дмитрия. Его взгляд скользнул по мне с подозрением.
Марина кивнула, ещё раз мельком глянув на меня, и потянула за собой ребёнка. Я осталась стоять, ощущая, как земля уходит из-под ног.
«Трусиха. Ты снова промолчала».
Люди медленно расходились, и я осталась одна у свежей могилы. Ветер шевелил лепестки роз, которые я принесла. Вдруг за спиной раздались шаги.
- Вы знали моего мужа? – спросила она тихо.
Жена Дмитрия смотрела на меня с усталым, но внимательным взглядом. Её пальцы слегка дрожали, сжимая платок.
Моё горло пересохло, пока я собиралась с мыслями.
«Надо сказать что-нибудь правдоподобное».