— Которого она даже не знала. — Реутов покачал головой. — Вить, это идиотизм какой-то. Вот реально: ничего не вяжется, хотя и все вроде бы на поверхности, а копни — не вяжется. Ты с этим перцем Осмеловским разговаривал?
— Не застал, но обязательно выловлю его. — Виктор полистал блокнот. — Кстати, свидетельница по тому давнему делу Наталья Балицкая больше не работает в театре. И никто не знает, куда она подевалась, я дал задание отыскать ее, хотелось бы поговорить. Есть что-то новое у экспертов?
— Ничего. — Реутов поморщился. — Повторный осмотр квартиры убитого ничего не дал. Изъяли бутылки, которые наши бравые сотрудники прикарманили во время осмотра места преступления, но на них отпечатки только убитого и этих двоих. В самой квартире отпечатки отсутствуют — от слова «вообще», кто-то протер поверхности тряпкой, смоченной в хлорсодержащем веществе. Причем протерты все, вплоть до изнаночной стороны столешниц, подоконников и раковин.
— А на бутылках остались отпечатки…
— Остались. — Реутову тоже захотелось пива. — В общем, тупик. Олешко взял электронику Зайковского, надеется что-то найти, Бережной разрешил.
— Странный тип, — Виктор спрятал блокнот в карман и поднялся. — Вот так вроде бы глянешь — обычный мужик, простоватый даже, а приглядишься — нет, ничего простого там и рядом не стояло.
— Не знаю, чем он там занимался в своем Интерполе, но явно не бумажки перебирал. Но то, что он расколол Багдасарова… Это ж тот еще тип, на кривой козе не подъедешь, как Олешко добился от него откровенности?
— Дэн, ты и правда хочешь это знать?
— Нет. — Реутов внутренне содрогнулся. — Не хочу.
Некоторые вещи лучше не знать.
12
Вика прорвалась из тьмы под вечер. Но там, где она лежала, просто горел светильник, а окна не было, и насчет вечера она не знала.
Она лежала, ощущала себя пульсирующим куском мяса и не понимала, как могла застрять внутри, ведь она все сделала правильно: смогла оторваться от ставшего ненужным тела и смотрела на себя сверху. И было это точно так же, как рассказывали люди, побывавшие по ту сторону. И она в толк взять не могла, как вернулась в эту полуразрушенную тюрьму, где каждый толчок сердца отдается болью.
А еще очень хотелось пить.
Она помнила рассказы людей, которых приглашала к себе в студию — и все ей было знакомо, и боль, и жажда, и ощущение одиночества в замкнутом пространстве.
Вика закрыла глаза и попыталась сосредоточиться. Если постараться, если сделать все правильно, то можно оторваться от тела и взлететь, и уже ничто не заставит ее вернуться назад. Глупо было и на этот раз возвращаться.
— Ты проснулась.
Вика открыла глаза — на нее смотрела незнакомая женщина. Полноватая блондинка в облегающих джинсах и яркой майке, которая видна из-под застиранного больничного халата. Светлые волосы собраны на макушке, но пряди выбиваются, синие глаза в коротких ресницах доверчивые и доброжелательные.
— Ты меня не знаешь, но я знакома с Евгением и Аленой. Меня Ника зовут, и я обещала Евгению тебя навестить, а его мы с Семенычем пинками отсюда днем выгнали, он больше суток не спал, торчал под дверью палаты и голову пеплом посыпал. Ты пить хочешь? Я сока притащила. Семеныч говорит, тебе можно разбавленный. Так мы надавили яблочного сока и развели водой, сейчас я тебя напою.
Вика молча смотрела на незнакомку. Какая-то Ника, торопливая болтовня громким шепотом, возня и шелест пакета, блестящий термос. Все это мешает, и женщина эта не к месту, потому что нужно сосредоточиться на том, чтобы перестать быть, а бульканье сока не дает.
— Если я приподниму немного кровать, ничего? — Ника прикидывает, как напоить больную. — Тебе не будет больно?
«Вся моя жизнь — боль. — Вика смотрит на стакан в руках посетительницы. — Какая странная вещь — на весах вечность и стакан сока, и я отодвигаю вечность ради того, чтобы напиться крови несчастных яблок. Глупость какая-то».