— Но вряд ли она боится за себя. — Реутов нахмурился. — Но за кого? Чем таким пригрозил ей Ладыжников? И вместо кого Виктория получила срок?
— Нам это обязательно нужно выяснить, Денис Петрович. — Бережной устало потер переносицу. — Я хочу, чтоб вы работали вместе с Олешко… Я знаю, что он тебе не нравится, но я навел о нем справки, и все в один голос твердят, что человек он надежный и в высшей степени полезный для следствия.
— Могу себе представить…
— То-то, что не можешь. — Бережной вздохнул. — А главное, что мы не можем привлечь к этому делу много людей — все та же проблема с доверием. И если к делу каким-то образом причастен Ладыжников, то он не из тех, кто будет стоять и смотреть, как мы разваливаем то, что он строил.
— И сотворить при этом он может что угодно, и мы ничего не докажем. — Реутов заметно сердился. — Посадить этого мерзавца никак. Все, что мы о нем знаем, — на уровне слухов. И он в любом случае сам ничего не сделает, даже если возьмем исполнителя, тот будет молчать, и у него тут же появится ушлый дорогой адвокат. Нет, если мы хотим раскрутить это дело, нужно действовать тихо, в режиме строгой секретности.
— А потому я тебе говорю: работайте с Олешко. Он на секретности упряжку собак съел. — Бережной закрыл папку с отчетами и включил чайник. — Что-то еще удалось выяснить?
— Виктор ищет бывшую костюмершу театра, в котором работает Осмеловский. Она уволилась примерно тогда же, когда состоялся суд над Викторией, и с тех пор о ней ни слуху ни духу. Но люди просто так не исчезают. Если она ударилась в бега, нужно найти ее и узнать, в честь чего это она так резко изменила свою жизнь.
— Тоже верно. — Бережной налил себе чаю. — Ты чай-то будешь? Нет? Ну, как знаешь. Так вот о чем я толкую: нужно поговорить с Осмеловским. Нужно выяснить, что это за скверная история с имуществом Виктории и что его связывает с Багдасаровым.
— А что говорит Скользнева?
— Пока рано с ней беседовать, как и с судьей. — Бережной удрученно покачал головой. — Если мы хотим сохранить в тайне наше расследование, нужно соблюдать осторожность. Я выясню о Скользневой что смогу. Уже дал задание человеку, он ее жизнь на атомы разберет, и вот тогда у меня будет с чем идти беседовать, а пока она от всего отопрется. А если в деле замешан Ладыжников, то я боюсь, он нам всю малину испортит. Следователь по делу, конечно, мною допрошен, но у меня стойкое ощущение, что он дурак. Либо так сошлись звезды, что именно ему поручили дело Станишевской, либо кто-то это устроил, зная его таланты абсолютного кретина, но он просто воспользовался тем, что дело вроде как простое, а дырки в следствии закрыл откровенными подтасовками. Впрочем, показания Натальи Балицкой очень упростили ему работу, хотя перепроверять ничего из сказанного он не стал. Вопрос в другом: это дело можно было развалить в суде, но ни адвокат, ни прокурор, ни судья не обратили внимание на просчеты следствия. А обвиняемая признала свою вину.
— Сляпано грубо и наспех, а теперь еще Наталья Балицкая, оказывается, пропала, ищи-свищи.
— Денис Петрович, как хочешь, но очень нужно ее найти, и найти по-тихому. Кстати, ты с родителями Станишевской не встречался?
— Их нет в городе. — Реутов развел руками. — Но побеседовал с коллегами Станишевских, и все говорят, что они скрытные, никогда не поддерживали начинаний в плане провести время с коллегами. На сборах держатся особняком, особенно Раиса. Впрочем, как только они вернутся, а это уже завтра, я побеседую с ними. Тут другое, Андрей Михайлович. Ходят слухи, что их сын Никита в клинике для наркоманов. Официально он лег в клинику, чтобы подлечить травмированное колено, да только идут разговоры о том, что нового контракта с клубом у него уже не будет. И эта проблема у него не вчера началась. Когда была убита Дарина, он прикрылся ее смертью — типа потерял сестру, то да се, не выдержал бездны горя… Но теперь ему не на что ссылаться.
— А в теле Дарины наркотики не были обнаружены, насколько я помню протокол.
— Не были. — Реутов кивнул. — Следы стероидных препаратов — да, но наркотиков не было. Что-то в их семье странное происходило, и я хочу выяснить, что именно. Дело в том, что Виктория перестала общаться с родителями, когда ей было восемнадцать лет. Ушла из дома, жила у бабки, матери отца, в Привольном, и с тех пор не общалась ни с родителями, ни с братом и сестрой. Конечно, судя по тому, какая у них семья в целом, возможно, она не хотела быть частью их, но я думаю, что-то произошло, потому что старшие Станишевские неспроста говорили о ней с такой ненавистью, когда была убита Дарина. Они, кажется, ни минуты не сомневались в ее виновности.