Ровена хмыкнула, сплюнув косточку в траву.
— Я видела мало семей, в которых родители занимаются своими детьми. — Ровена придвинула к себе миску с черешней и достала новую ягоду. — У меня есть на этот счет некая теория, но я знаю, что она несовершенна.
— У меня даже теории нет. — Ника потянулась за черешней. — Я просто не понимаю, почему люди, родив детей, не занимаются ими и не любят их.
— Это разрыв между поколениями. — Ровена улыбнулась уголками губ. — Ты же знаешь, что в ребенка нужно постоянно вникать. Ты и сама это делаешь, хоть Марек у тебя уж большой, и я это делаю, и Лерка. И вот Алена трясется над своими детьми, да многие тоже. Но это просто наши знакомые, а мы знаемся с людьми типа себя самих. А полно, например, таких, как родители Назарова, мне Павел рассказывал, уж не знаю, где раскопал, но раскопал же! Его отец выходец из Привольного, в том доме, что мы кур там кормим, вырос. Родители его пахали на колхоз забесплатно — ну, помнишь эту фишку с трудоднями и сельскохозяйственным налогом? Кто в здравом уме захотел бы, чтоб его ребенок тоже вот так жил? Всеми правдами и неправдами старались выпихнуть детей в город, и выпихивали. Ну а в городе своя субкультура, выражаясь современным языком, и многие из сельских жителей восприняли только самые внешние ее проявления, пополняя ряды полумаргинальных слоев. В селах детьми тоже не особо занимались, но тут они видели пример общинной жизни, сельская мораль сурова, а в сообществе, где все у всех на виду, очень сложно скрыть грешки, а потому, даже если родители не занимались детьми, дети все равно воспринимали уклад и сами поступали соответственно. А в городе нет строгого надзора общины, и размыты нравственные нормы, и если можно было не бояться, что осудят соседи или отец ремня всыплет — то вроде как можно фордыбачить разное. Вот и выросло поколение людей, которых оторвали от их корней, а на новом месте они прижились очень условно. Ими не занимались родители — и они считают, что достаточно просто накормить и обуть-одеть ребенка, чего же еще. А ребенок, рожденный в городе, уже воспринимает местную субкультуру как свою естественную среду — и разрыв с родителями в какой-то момент становится неизбежен: родители не понимают его, он не понимает родителей. А летом этих детей отдавали бабушкам — на свежий воздух и витамины. И вот бабушки, которые к тому времени уже не были вынуждены тяжело работать, вникали во внуков, давали им то, что не давали даже собственным детям, и не потому, что не любили их, а потому, что работа от зари до зари, бедность. И тут на старости лет она остается одна: дети в городе, муж умер, мужчины в селах долго не живут, а ей привозят внука или внучку. Это уже осознанная любовь, это постижение того, что вот он, целый мир рядом, это и понимание того, что ты с этим ребенком будешь недолго, и нужно ему так многое сказать, передать. Вникнуть в его дела, быть нужной. Понимаешь? С одной стороны, родители, которые за невременьем и безразличием вообще ни во что не вникают, а с другой — бабушка, которая всегда выслушает, поймет, пожалеет, даст совет, поможет чем сможет.
— Да, моя бабушка была именно такой. — Ника грустно улыбнулась. — И я рада, что Марек тоже помнит ее, а она дождалась его. Это очень нас с ним связывает.
— Вот вы, воспитанные бабушками, и становитесь потом самыми отъявленными наседками. — Ровена ухмыльнулась. — Испытав на своей шкуре нелюбовь и непонимание в семье с одной стороны и бабушкину заботу и любовь — с другой, вы словно даете себе слово никогда не быть такими родителями, какими были ваши.
— Чья бы корова мычала.
— Мой наседочный инстинкт сам по себе, мой случай нетипичный. — Ровена засмеялась. — Мои родители мной не занимались не потому, что не хотели, а потому, что я им этого никогда не позволяла. Но я все равно люблю их и знаю, что они меня любят, и я очень благодарна им за то, что они всегда, в любом случае были на моей стороне. Что бы ни случилось, что бы я ни вытворила — я всегда знала, что могу на них рассчитывать, и сейчас это знаю. И я бесконечно признательна им за это, как и за то, что они особо не давили на меня. Да где же Алена-то?