А в тот вечер он столкнулся с Викой недалеко от ее дома, она бежала по тротуару, и он видел, что она плакала. Назаров всегда считал, что Викины родители похуже его собственных, потому как — ну что взять с его отца и матери? Образования толком нет, работают на заводе, в свободное время либо пялятся в ящик, либо пьют пиво. А у Вики родители и знаменитые, и образованные — а ведут себя хуже некуда, потому что его, Женькины, родители хотя бы обращают на него внимание, когда трезвые, а Викины ее и вовсе знать не хотят.
Вика бежала куда-то в ночь и плакала. И натолкнулась на Назарова. И такая радость вспыхнула в ее глазах, и Назаров понял почему — он ведь тоже был для нее частью той их счастливой жизни в Привольном, где все было хорошо, а они были нужны и любимы.
— Ой, Жека!
Не успел он опомниться, как Вика повисла на его шее, и он приподнял ее и закружил, и Большая Медведица подмигнула ему из-за акации во дворе.
— Ты куда направилась на ночь глядя?
— А, ну их вовсе! — Вика отпустила Назарова и потащила его в беседку. — Я так рада, что ты здесь.
Она не спросила, как он оказался у ее дома — в такой час, притом что жил на другом конце города. Она ни о чем не спросила, словно и не расстались они неделю назад у ее калитки, переполненные тоской и грустными мыслями. А сейчас они болтали о школе, о каких-то новостях, и Женька понимал, что теперь они будут видеться часто, потому что — вот именно тогда, сидя с Викой в беседке, он примирился и с Александровском, и с осенью, и с пыльными листьями увядающих кленов. Его мир стал целостным, трещина срослась.
А теперь Вика не хочет его видеть.
Назаров принял душ и переоделся. Он еще никогда не ночевал в этом доме один: после бабушкиной смерти с ним оставалась Вика, и не было ощущения пустоты. Но сейчас он вдруг осознал: в доме он один. На бабушкиной кровати громоздились горкой подушки, накрытые кружевной накидкой, на столике лежали ее очки и стоял флакончик самодельной растирки, которую бабушка изготавливала сама и натирала слабеющие ноги. Все было привычно, кроме одного: он остался один.
Назаров вздохнул и поплелся в летнюю кухню, надеясь обнаружить что-нибудь съестное.
Летняя кухня встретила его запахом остывшей печи и борща. Назаров с удивлением уставился на небольшую кастрюльку на столе — кастрюлька была не его, но вот она, еще теплая, стоит на его столе. За кастрюлькой обнаружилась записка:
«Жень, ешь борщ, а что останется, не забудь поставить в холодильник, иначе скиснет».
Почерк был Аленин. Назаров налил себе в миску борща, взял кусок хлеба и вышел на улицу. Сверчки уже завели свой концерт, от реки слышался лягушачий хор, в курятнике копошились куры, где-то звучали музыка и голоса, и Назаров снова ощутил свое полнейшее одиночество. Но вкус еды успокоил его, Назаров утолил голод и решил, что миску надо бы вымыть, не оставляя на утро. Поднялся и пошел к крану, зашуршала вода, мокрая трава маслянисто блестела в свете фонаря.
— Привет.
Назаров едва миску не выронил от удивления. Эту женщину он ну никак не ожидал увидеть и шума подъехавшей машины не слышал — впрочем, шумела вода, а дорога к его дому шла под горку, и на нейтральной передаче можно было докатиться почти неслышно.
— Привет, Ира. Что ты здесь делаешь?
Он поставил миску на столик у летней кухни и сел на скамейку. Приглашать гостью в дом он не собирался, несмотря на гудение комаров. Это его дом, его и Вики, и он хочет дать понять Ирине, что ее визит не слишком его обрадовал. Но и обидеть ее Назаров тоже не хочет — ведь, по сути, Ирина не сделала ему ничего плохого, да и никому, если уж на то пошло. Просто… Ну как-то так вышло, что она везде лишняя.
Ирина села рядом с ним, вытянув длинные ноги. Слишком высокая, слишком худая, с длинной шеей и лицом-сердечком, короткий нос и раскосые небольшие карие глаза — несмотря на все «слишком», все равно она была привлекательной. Но делать ей у него во дворе абсолютно нечего.
— Жень…
Она тронула его за плечо, и Назаров напрягся. Он помнил ту их ночь, когда они пили коньяк, и он жаловался на Вику. На то, что Вика его не любит и что если бы любила, то оставила бы эту ерунду с телевидением, потому что она потакает низменным вкусам толпы, а зачем так себя растрачивать? Тем более что он ее в Париж зовет, а не в тундру какую-то.
И в какой-то момент Ира вот так же положила ему руку на плечо, а коньяка и обиды было тогда слишком много.