Но сейчас другие времена, и ему больше не нужно что-то себе доказывать. Он точно знает, что Вика любит его, просто она не знает, как сильно он любит ее саму.
— Ира, не нужно. Ничего не выйдет, прости. Мы с Викой только начали все сначала, и я сейчас сделаю все, чтобы ее удержать.
— Ладно, попытаться стоило. — Ира засмеялась. — Как ты, Женька?
— Как-то. — Назаров что угодно готов отдать, чтобы сейчас к нему пришел кто-то из соседей. Но в такое время кто может прийти? Сельские жители рано ложатся спать. — Пока не очень.
— Ну, это ясно.
По дорожке застучали шаги, и Назаров уже знал, кто идет, — это Алена.
— Женька, ты дома? — Аленин голос звенит в темноте. — Женька!
— Я здесь, Алена.
— Я тебе пирожков принесла, мать напекла много, так я решила… Ой! Добрый вечер.
— Добрый. — Ирина улыбнулась, как кошка, учуявшая мышь. — Пирожки… О, как пахнут!
— Ага, угощайтесь. — Алена покосилась на Назарова. — Юрка, иди сюда! Он дома!
От калитки послышались шаги, и Ирина поднялась со скамейки.
— Ладно, Жень, мне пора. Я вижу, ты здесь в надежных руках.
Она ушла, прямая и тонкая, обогнув по дороге удивленного Юрия. Алена с подозрением прищурилась:
— Жень, что это было?
— Спасители вы мои. — Назаров хлопнул себя по шее, убивая комара. — Идем в кухню, здесь нас комары живьем съедят.
Они вошли в летнюю кухню, плотно закрыв за собой дверь, и Назаров снова ощутил почву под ногами. Он был не один.
18
Георгины цвели под окнами веранды, и Вика тронула тяжелую розовую голову высокого цветка. Лепестки были нежными и прохладными, даже под солнцем георгины сохраняют в сердце своих цветов прохладу, и Вика рада, что уже может ощущать запахи.
— Смотри, я пересадила бархатцы еще сюда. — Ровена показывала ровные ряды цветов. — Они там слишком густо были посажены, я еще около крана их высадила и за домом тоже. Просто в промышленных масштабах они у тебя разрослись, и циннии тоже. Я и себе взяла немного, белых цинний у меня нет. Когда примутся цвести, красота будет невероятная. И я у тебя выкопала два куста георгинов, розовые и лиловые, а тебе, смотри, привезла желтых — один высокий, он еще расти будет и бутоны выбросит только в августе, а это среднерослый сорт, он уже в бутонах. Пересадила, и даже не заболели, видишь?
— Да, спасибо.
Вика кивнула — желтых георгинов у нее и правда не было, хотя когда она пытается уйти из собственного тела, то всегда видит желтые георгины.
— Тебе обязательно нужно приехать ко мне в гости, я хочу показать тебе свой цветник.
Лицо Вики все еще выглядит так, словно по ней проехался самосвал, и чувствует она себя не лучшим образом, но она так хотела домой, так торопилась спрятаться там, где всегда была счастлива… И на тебе, Ровена увязалась за ней.
— Мы твой огород поливали и пололи там сорняки. — Ровена хихикнула. — Извини, но мы выпили бутылок пять твоей наливки, а малина уже закончилась. Варенья наварили прорву — и тебе, и себе. Это, конечно, не наливка, но зато ничего не пропало. А малины больше нет.
— Ничего, в сентябре ее снова будет полно, этот сорт плодоносит два раза в год.
Вика прошла в дом. Она знала, что ведет себя неправильно, совершенно незнакомые люди помогали ей просто потому, что она попала в беду, но говорить у нее нет сил, и она не знает, что говорить. Эти женщины, такие благополучные, реализованные, понятия не имеющие, через что ей пришлось пройти и что сделать ради элементарного выживания, а если бы знали, то с криками ужаса бежали бы от нее, и Женька тоже не остался бы рядом.
Но не сказать никому — тоже нечестно, это словно всех обмануть самим фактом молчания.
— Пробовала твое мыло. — Ровена поставила в кресло пакет с больничными вещами. — Отличная штука, особенно то, что пахнет сиренью. Вика…
Голос Ровены изменился, и Вика искоса взглянула на нее. В доме царил полумрак — некоторые ставни закрыты, и Вике отчаянно хочется, чтобы Ровена ушла. Ей надо остаться одной, и пусть все станет как раньше. До того, как все эти люди появились в ее жизни. Потому что ничто не отменит того факта, что ее жизнь никогда не станет прежней, и она сама тоже никогда уже не сможет радоваться.
— Тюрьма, колония — прежде всего отбирает радость. Способность радоваться, хотя там нечему радоваться, конечно, нет ни единой причины. — Вика села на пол и оперлась спиной о стену. Это ее дом, здесь она была счастлива, и воспоминания об этом прошлом счастье позволяют ей жить. — Там все так устроено, что любой, кто туда попадает, превращается в ничто. В меньше, чем ничто.