А может и вовсе, мое спасение и участие в команде — все это лишь для того, чтобы было кому сейчас умереть? Может, все это долгоиграющий план Ханса? Иначе зачем нужен такой простой паренек, как я, пусть и с необычным талантом? Да таких, как я — сотни, тысячи! В команде я вообще не нужен! Бесполезен, если уж откровенно сказать. Всем только нянчится со мной приходилось. Куда проще было оставить меня умирать там, в лесу. Или кинуть в тюрьму, пожизненно. Или на урановые рудники. К чему брать в команду, воспитывать, обучать? Неужели лишь для того, чтобы вырастить новую пешку, а потом безжалостно пожертвовать в ходе какой-то грандиозной партии?
Хренушки! В этот момент я четко решил для самого себя — ни за какие коврижки не полезу в этот чертов дирижабль! И никто и ничто не заставит меня это сделать!
Совещание продолжалось дальше, но я самоустранился из разговоров, уйдя в невеселые думы. В какой-то момент даже задремал, а потом и вовсе уснул, облокотившись на руки.
Временами вскидывал голову и сквозь полуоткрытые веки видел всю ту же картину: генерал, Босс и Стрелок что-то обсуждают, решают вопросы. На столе появилась кое-какая снедь и выпивка, но и это не смогло меня заинтересовать. Я только менял позу, расправляя затекшие руки, и снова погружался в дремоту, переходящую в неглубокий тревожный сон.
Не знаю, сколько прошло времени, как минимум пара часов, когда меня разбудил вошедший с докладом адъютант. Он известил генерала о том, что приказание выполнено, прибыл Гинденбург. Дирижабль целиком и полностью оснащен, находится в строю и готов к бою хоть сейчас.
— Эй, Глеб! Хватит дрыхнуть! — подтолкнул меня Ханс, — Пойдем глянем на это чудо техники.
Кое-как встряхнувшись, направился вслед за Боссом. Мы вышли из ратуши, проследовали по широкой улице почти на самую окраину городка, к небольшому огороженному участку, что в лучшие времена, по всей видимости, использовался в качестве футбольного поля. Сейчас же на этом месте расположилась громадина пришвартованного дирижабля.
Вообще говоря, посадка дирижабля, особенно такого большого, на специально не подготовленную для этого площадку — задача не из легких. Требуется несколько посадочных команд, которые просто-напросто тянут летательный аппарат вниз за швартовочные канаты, а потом тщательно закрепляют махину у земли, чтобы ветер не смог потревожить конструкцию. Мы с Хансом наблюдали именно этот, заключительный этап швартовки.
Гинденбург — дирижабль жесткого типа, последний и самый большой из легендарных цеппелинов, построенный за несколько месяцев до того, как компания разорилась. Величественный, старомодный и, как сказал Хартман, надежный. Умели все же раньше делать подобные вещи, смотришь и понимаешь — да, эта штука не сломается через год, а прослужит тебе многие десятилетия. А что сейчас? Техника, промышленность и дизайн не стоят на месте. Вот только сделали ли они шаг вперед? Или назад? Или вбок? Куда-то шагнули, спору нет. Но в нужную ли сторону?
Не обошла последняя мода и современные дирижабли. Формы округлились, углы сгладились. На замену жесткому каркасу пришли полужесткие и мягкие оболочки. Они дешевле, проще в изготовлении, практичнее в использовании, неприхотливее в эксплуатации. Но былая монументальность и заметное невооруженным глазом качество конструкции канули в лету.
Гинденбург же остался ярчайшем представителем старой школы. Жесткий, мощный, брутальный. Радующий глаз своей нарочитой угловатостью и мужественностью.
К нам с Хансом подошел седой старик, одетый в летную форму, с щегольской кепкой на голове. Худой, можно даже сказать иссушенный, но все еще бодрый и с цепким, чуть насмешливым взглядом.
— Добрый вечер, господа, — козырнул он.
— Тогда уж доброй ночи, — поправил Босс.
— Как вам будет угодно! Меня зовут Макс Прусс, и я имею счастье быть капитаном Гинденбурга. Очень надеюсь, что вы отнесетесь к старине со всем возможным почтением.
Я не сразу сообразил, что он имеет в виду вовсе не себя, а находящийся за его спиной дирижабль.
— Можете не сомневаться, Макс, — заверил его Краузе, — Мы не только проявим почтение, мы сделаем ему воистину королевскую услугу — предоставим возможность снова оказаться в настоящем бою.
— Ха! Как я и думал! — капитан радостно потер руки, — Именно поэтому я прилетел сам, оставив команду молокососов в их кроватках, досматривать сны.
— Возможно, для Гинденбурга это будет последний полет, — заметил Ханс.
— Куда лучше погибнуть в бою, защищая честь Республики, чем догнивать век в музее. Уж поверьте мне.