Кратер, оставшийся от взрыва, дымил и источал жар еще два дня. Потом камень остыл, а дым оказался вовсе не дымом, а водяным паром. Как выяснилось, в нижней части котлована пробились наружу несколько источников, так что в скором времени, вероятно, на этом месте образуется новое живописное озеро. Генерал Хартман предложил назвать его в честь Ханса, но я решил, что лучше увековечить капитана Гинденбурга — Макса Прусса. А Босс не любил находиться на виду, вряд ли ему понравилось бы идея стать именем озера.
Да уж, Ханс… На ходу потрогал нагрудный карман плаща, где лежал конверт с последней весточкой Краузе. Хартман передал мне письмо на следующий день после битвы, сказав, что Босс велел прочитать, когда все закончится.
Это было так в стиле Краузе — дорогой конверт из плотной разукрашенной канцелярской бумаги и внутри — обрывок листка, на котором небрежными буквами выведено: «Теперь ты главный». И все. Ни подписи, ни даже знаков препинания. И тем не менее, свое назначение письмо выполнило — подняло меня на ноги, вырвало из той пелены черной депрессии, где я пребывал. Пришлось волей-неволей возвращаться к жизни, пускай серой и неинтересной. Но — я же главный!
Мы с Анжелой отошли от стены всего-ничего, шагов двести. Но и этот путь дался не так уж легко. Не сговариваясь, остановились, посматривая друг на друга. Я снял рюкзак, вытащил из него урну. Внутри находился прах того, кого я, при всем желании, не смог бы назвать своим другом. А девушка, как бы ей не было больно, не смогла бы назвать возлюбленным.
Ханс превратилось в свет при взрыве, не оставив от себя ни следа. Магистра Эльдара отправили в психиатрическую лечебницу, возможно, в туже, где когда-то находился и я. Тело Нейти передали ученым для исследований — все-таки не каждый день в Пруссии встречаются суккубы. А вот Вольфа решили кремировать, а прах развеять в Диких Землях. Символично, ведь он столько времени провел там, скитаясь по лесам. И там же найдет последний приют, вечно непобежденный, вечно свободный.
Обстоятельства его гибели, равно как и обстоятельство выздоровления Анжелы, я решил не разглашать. Незачем никому об этом знать, особенно ей самой. Пусть считает, что исцелилась благодаря чудесной случайности, а Вольф погиб в бою, сражаясь не на жизнь, а насмерть с ненавистной Сектой.
Взяв урну в руки, открыл крышку. Девушка кивнула. Я высыпал прах, он с легкостью унесся вдаль, подхваченный сильными порывами ветра.
— Прощай, Вольф Шлоссер, — сдерживая слезы, проговорила Анжела, — Ты был хорошим… человеком и верным другом!
— Прощай, Вольф! Спасибо, что столько раз спасал нам жизнь. И прости, что я не сумел спасти твою!
Несколько минут мы стояли молча, думая каждый о своем.
— Прощай, Вольф… — повторил я, не зная, что еще добавить.
Мы отправились в обратный путь. Также неторопливо поднялись в лаз, втянули за собой лестницу. А потом проход закрыли и замуровали, так что с внешней стороны его не выделит на монолитной стене даже самый зоркий глаз.
Вечером в крепости состоялась большая пьянка. Отмечали непонятно что — то ли победу над врагом, то ли поминали павших. Было много еды, много выпивки, много речей. Подняли тост за Ханса, тост за Прусса, тост за Вольфа. А я откровенно скучал. Все происходящее вокруг казалось монотонной однообразной бессмысленной суетой. Отсидев положенное время, я откланялся и ушел к себе в комнату.
Не осталось больше вундертим, была да сплыла. Ханс и Вольф мертвы, Ян слеп, Анжела лишилась магии, а Григорий — руки. Один я почти невредим, если не считать шрама на лице и гораздо более глубокой раны в душе.
Лег в постель, попытавшись уснуть. Но мысли упрямо возвращались к былому.
Как же так, Ханс! Неужели у тебя не было плана? Или это и был такой план? Почему ты погиб, черт тебя дери!
Нахлынули воспоминания о Берлине. Все-таки там прошло самое радостное время — никаких забот, только учеба и развлечения. Тогда все были живы, здоровы, полны сил и устремлений на будущее.
Вспомнилось последнее наше с Хансом посещение «Подвала» — популярного музыкального кабачка в центре города. Мы тогда обсуждали якобы смерть Фенрира, и Босс спросил у меня с издевкой: «Видел ли ты его тело?».
Как бы я хотел, чтобы кто-нибудь, столь же мудрый, сидя в уютном кресле напротив, задал бы мне точно такой же вопрос про тебя: «А видел ли ты тело Ханса?». И я бы задумался, я бы стал надеяться, я бы понял, что не все так однозначно потеряно.
Вот как все повернулось, Босс. Во взрыве такой мощности не уцелело ничто — ни скалы, ни камни. И уж тем более ни трупы, ни оружие. Все превратилось в первозданный огонь.