Утром она тщательно выбирала одежду — теплый свитер, джинсы, удобные ботинки. Не для него. Для себя. Чтобы чувствовать себя увереннее. В термос налила два порции кофе — одну для себя, одну для него. Бутерброды с лососем, какие любила сама.
Ровно в девять его черный «Мерседес» остановился у ее подъезда. Она вышла, стараясь дышать ровно. Он сидел за рулем, в темных очках, и смотрел прямо перед собой. Когда она села, он кивнул ей в знак приветствия и тронулся с места.
Первые полчаса ехали молча. Музыка играла тихо, что-то меланхоличное и инструментальное.
— Спасибо, что предупредил про архив, — наконец нарушила она тишину. — Я взяла все необходимое.
— Хорошо, — коротко бросил он.
Еще минут десять молчания. Алиса смотрела в окно на мелькающие машины.
— Со мной говорили родители, — вдруг выпалила она, не в силах больше терпеть это напряжение. — После визита мамы Виктории.
Он резко повернул голову к ней, потом снова уставился на дорогу. Его пальцы сжали руль так, что костяшки побелели.
— И что же сказали любящие родители? — в его голосе прозвучала знакомая язвительная нотка. — Наверное, посоветовали держаться от меня подальше?
— Они сказали, что ты испорченный мажор и что тебя выгнали из предыдущего университета за связи с замужними женщинами, — выдавила она, глядя на его профиль.
Он громко, беззвучно рассмеялся.
— Классика. А еще что? Что я употребляю запрещенные вещества и продал душу дьяволу?
— Марк! — в ее голосе прозвучало отчаяние. — Я не верю в это! Но я должна знать… Почему они так говорят? Почему у тебя такая репутация?
Он с силой свернул на обочину, заглушил двигатель и резко снял очки. Его глаза горели.
— Потому что мне всегда было плевать, что они там говорят! Потому что когда тебя с детства выставляют напоказ, как дорогую вещь, единственный способ выжить — это начать ломать их игру! Да, я вел себя как последний ублюдок! Я пил, я гулял, я целовался на вечеринках с незнакомками, чтобы позлить отца! Я бунтовал как умел! Но я никогда не трогал замужних женщин и меня не выгоняли! Я сам ушел оттуда, потому что сдохнуть мог от их лицемерия!
Он почти кричал, выплескивая на нее всю свою боль и ярость. Алиса сидела, не дыша, пораженная этой гаммой эмоций.
— А этот «роман»… — он с силой выдохнул, проводя рукой по лицу. — Это была жена декана. Она сама ко мне пристала на корпоративе. Я ее оттолкнул. А потом она, чтобы сохранить лицо, пустила слух, что это я ее домогался. И все поверили. Конечно, поверили! Ведь я же Оболенский! Испорченный мажор!
Он замолчал, тяжело дыша. В салоне повисла тишина, нарушаемая только его прерывистым дыханием.
Алиса медленно, будто боясь спугнуть, протянула руку и коснулась его сжатого кулака на руле.
— Я верю тебе, — тихо сказала она.
Он вздрогнул от прикосновения и посмотрел на нее. Гнев в его глазах постепенно угас, сменившись усталостью и недоумением.
— Почему? — прошептал он. — Почему ты веришь мне, а не им?
— Потому что я вижу тебя, — она не отводила руку. — А они видят только миф.
Он перевернул ладонь и сжал ее пальцы в своей, крепко-крепко, будто боялся, что она исчезнет.
— Спасибо, — он произнес это так тихо, что она почти не расслышала. Потом глубоко вздохнул и завел машину. — Поехали. Архивы ждут.
Дорога до Царицыно прошла в новом, более спокойном молчании. Напряжение между ними сменилось на хрупкое, но прочное понимание.
В архиве было прохладно и пыльно, как он и предупреждал. Они просидели там несколько часов, разбирая старые фолианты и письма. Он работал сосредоточенно, без привычной бравады, временами советуясь с ней по какому-то вопросу. Алиса ловила себя на мысли, что наблюдает за ним с новым чувством — не страхом и не вожделением, а уважением.
На обратном пути он вдруг сказал:
— Голоден. Поехали поедим где-нибудь.
Он привез ее не в пафосный ресторан, а в маленькую, уютную грузинскую хинкальную с пластиковыми столиками и запахом специй. Здесь его явно знали — пожилой официант тепло улыбнулся и отвел их в дальний зал.
— Это мое место, — признался Марк, разламывая горячий хлеб. — Сюда не заглядывают «люди моего круга». Здесь можно просто быть.
Они ели хинкали, обжигая пальцы, и разговаривали. Сначала о проекте, потом о книгах, о музыке, о глупостях. Он смеялся, и его смех был настоящим, грудным, без привычной насмешки.
Когда они вышли, уже стемнело. Он вдруг остановился у машины.
— Я не хочу везти тебя домой, — сказал он просто. — Пошли погуляем.
Они бродили по ночным переулкам, и он рассказывал истории о каждом неприметном доме, каждом дворе. Он знал город, как свои пять пальцев. Он показывал ей граффити, которые рисовал в юности, скамейку, на которой впервые выпил вино, крышу, с которой открывался лучший вид на звезды.