— А твои? — рискнула спросить Алиса. — Они были другими?
Он повернулся к ней, прислонившись к мраморному камину.
— Мои? — он горько усмехнулся. — Мои пили, играли в карты, дрались на дуэлях и разбивали сердца. Потому что это было единственное, что заставляло их чувствовать себя живыми. — Он посмотрел на нее. — Яблочко от яблони, как говорится.
В его голосе прозвучала та самая боль, которую она угадывала раньше. Боль испорченного мальчика, который ненавидел наследие своей семьи, но был ее заложником.
Внезапно он оттолкнулся от камина и сделал шаг к ней.
— Боишься остаться здесь со мной наедине, Остроумова? — спросил он тихо. Звук его голоса растворялся в огромном пространстве, обволакивая ее. — Ведь здесь нет твоих правильных родителей. Нет твоих подруг. Только ты. И я. И призраки моих непутевых предков.
Алиса не смогла ответить. Она могла только смотреть на него, чувствуя, как стены ее идеального мира рушатся одна за другой под тяжестью его взгляда. Она была на его территории. Играла по его правилам. И самое ужасное — ей это начинало нравиться.
Глава 4: Правила его игры
Тишина в особняке была оглушительной. Она давила на барабанные перепонки, смешиваясь с бешеным стуком ее собственного сердца. Пылинки танцевали в столбах закатного света, падающего из высоких окон, превращая зал в сюрреалистическую картину. И в центре этой картины был он. Марк Оболенский. Смотрящий на нее с вызовом и… ожиданием.
— Ну? — он повторил свой вопрос, сделав еще один, почти неслышный шаг вперед. Расстояние между ними сократилось до предела приличия. — Я спрашиваю, боишься ли ты остаться здесь со мной наедине, Остроумова?
Его голос был низким, чуть хрипловатым, и он идеально резонировал с древними стенами, наполняя пространство вокруг. Алиса чувствовала каждый его вздох, каждый шелест своей собственной одежды.
Страх? Да, он был. Животный, холодный страх перед неизвестностью, перед ним, перед самой собой в его присутствии. Но был и другой, новый, пьянящий страх — страх упустить этот момент. Упустить его другую, нециничную сторону, которую он случайно показал.
— Я… не боюсь, — выдохнула она, и сама удивилась своей смелости. Голос прозвучал тихо, но четко.
Уголки его губ дрогнули в едва уловимой улыбке — не насмешливой, а скорее одобрительной.
— Наконец-то хоть что-то правдивое из твоих уст.
Он повернулся и пошел прочь от нее, его шаги гулко отдавались по паркету.
— Идем, — бросил он через плечо, не оборачиваясь. — Покажу тебе, ради чего все это затевалось. Не ради скучных дат.
Он вел ее глубже в лабиринт особняка, по темным коридорам, где висели портреты его суровых предков. Их глаза, казалось, следили за ней. Он говорил без умолку, и его рассказы были уже не о сухих исторических фактах, а о живых людях. О страсти, о тайнах, о безумных поступках, совершенных за этими стенами.
— Вот этот, — Марк кивнул на портрет молодого человека с надменным взглядом и волнистыми волосами. — Мой прапрадед. Сбежал от собственной свадьбы с дочерью банкира с цыганкой-скрипачкой. Вернулся через год один, с пустыми карманами и с пошатнувшейся репутацией. Но, говорят, до конца дней хранил ее шелковый платок.
— Почему ты мне это рассказываешь? — тихо спросила Алиса, не в силах отвести взгляд от портрета.
— Потому что ты смотришь на всех них и видишь только фамильные драгоценности и титулы, — он остановился и посмотрел на нее. Его лицо в полумраке коридора казалось особенно серьезным. — А я вижу таких же, как я. Неудавшихся бунтарей. Запертых в золотых кандалах собственного происхождения. Они ломали свои жизни ради минутной слабости, ради вспышки чувств. А потом их заставляли возвращаться обратно, к правильным невестам и скучным приемам. История моей семьи — это история сломленных крыльев, Остроумова. Не романтичная сказка.
Он говорил это с такой неожиданной, обнаженной горечью, что у Алисы защемило сердце. Впервые он не играл роль. Он был настоящим.
Он толкнул тяжелую дубовую дверь в конце коридора.
— А это… это была ее комната.
Комната была небольшой, залитой последними лучами заходящего солнца. В ней не было мебели, только мраморный камин и огромное, покрытое пылью зеркало в золоченой раме. Воздух был неподвижным и спертым.
— Она смотрелась в это зеркало, придумывая оправдания мужу, — тихо сказал Марк, останавливаясь посреди комнаты. — А он пробирался сюда через потайной ход, который за той панелью. Рисковал всем. Карьерой, репутацией, жизнью. Ради нескольких часов… чего? Как ты думаешь, ради чего, Остроумова?