— Зашёл промочить горло.
Фраза была адресована улыбчивому мужчине, нервно потирающим и так чистый бокал. Но, конечно же, в голову Боровскому взбрело, что это ответ на его мысленный вопрос, который был ловко прочитан на бегающих глазах. Градатский присел рядышком и, оперевшись локтем на стойку, посмотрел на него, прищурив взгляд.
— Не чудится ли мне?! — выдал он. — Вы ли это, Константин Григорьевич?
— Боюсь Вы не настолько пьяны, чтобы Вам мерещилось, — с улыбкой и привычным ехидством ответил Градатский.
— Вы в корне не правы! Я трезв как стеклышко!
— Были бы Вы трезвы, как утверждаете, то, полагаю, в этом Богом забытом месте и духом Вашим не пахло.
— Я заблудился и зашёл спросить дорогу. Подтвердите же, — обратился он к мужчине, который тихонько кивнул.
Градатский встал и повернулся в сторону выхода.
— Что ж, прекрасно, если так… пойдёмте, друг мой. Нечего нам беседовать в этом тухлом местечке.
Боровский тут же поднялся и пошел за ним.
— Вавилов, — обратился Градатский. — Чего здесь забыл Крюков?
— Да кто же его черта разберёт! Как в следующий раз привадится, Вам тотчас же доложу.
— Уж более не привадится, будь покоен.
Тем временем снаружи совсем потемнело, чёрная пелена накрыла улицы, и только фонарные столбы были источником тёплого света в этой удушающей ночи. Похолодало. Да так, что изо рта вываливался белый пар, тут же лёгкой дымкой поднимающийся брюшком вверх. Сюртук Саши совсем продрог. Боровский недоверчиво вглядывался в безразличное лицо путника, безответно ждав реакции.
— Что Вы забыли в этом худом кабаке?
— Хоть место предурное, но признаюсь, я очарован его пирогом.
Эта язвительность встала у Саши поперёк горла.
— Только и всего? — раздраженно спросил он. — В такой час и лишь пирог Вас сюда манил?
— Конечно же нет! Помимо пирога, есть ещё кое-что…
— И что же? — в его голосе слышалась надежда и небывалый интерес.
— Тут можно неплохо покутить! — неожиданно выдал Градатский.
Боровский подавился этой дурацкой, несмешной шуткой и озлобленно взглянул в его глаза.
— Хватит юлить! — гневно выдал он. — Вы не пьянчуга и не любитель выпечки… уж это я за недолгое время нашего знакомства узнал!
— Подловили… У меня неподалеку дельце было. Ничего примечательного, просто личная встреча со старым приятелем. Может Вы не заметили, но меня частенько не бывает дома. Причина в том, что за время, которое я колесил за границей, на родине у меня скопилась кипа неотложных дел. И таковые я решаю, — добавил он. — Здесь то же самое. Как видите, я знаком с этим человеком и попросту зашёл поздороваться. Но тут Вы и это недоразумение.
— Убедили, — спокойным тоном ответил Боровский. — Но почему он Вас испугался до дрожи в коленках? И откуда он Вам вообще знаком?
— Такую статную благородную и невероятно скромную личность как я боится вся местная шпана, и этот шкаф без ножек в том числе, — он неосознанно, хваля себя, задрал голову повыше. — А знаю я всяких людей… от вполне себе достойных фигур до таковых. Всё-таки город мне как никак родной, и в нём я долго пожил… Не грешно знавать и пагубных.
Слова его были остры, и лишний раз к ним не придраться. А если сделать такое и можно, то будет это выглядеть скорее допросом с пристрастием, нежели дружеским любопытством. Шли они довольно долго. Столичные улицы постепенно стали наполняться приятными и ухоженными лицами в модных костюмчиках, но подшитых не под совсем подтянутые тела. Мрак ночи сменился обильным золотистым светом, равномерно смешавшись с тенью.
Боровский с удивлением смотрел на товарища, и всё больше его качеств вызывало у него восторг. Таинственная неизвестность, нет, даже мистичность, манила юный ум, а благородная стать и непоколебимая горделивость стали целью для собственного совершенства. «Не сотвори себе кумира», — гласил чужими устами Бог. Но видят его зоркие и грозные очи, было это невозможно. Однако вместе с этим детским обожанием было и иное чувство… любопытство. Черта истинного человека, которая бездумно пожирает его душу, плоть и даже дух, стирая все мыслимые границы в поисках того, что утолит её бесконечный голод. Любопытство — это вечная пытка настоящего человеческого разума, а не той уродской копии, что возвеличивают бесполезные кутилы и винные философы, произнося благую для их свернувшихся в трубочку ушей фразу: «Человек — существо разумное». Оно сдирало красивую штору с глаз Боровского и заставляло его из раза в раз искать ответы, минуя препятствие этикета.
— Скажите, Константин Григорьевич, чем Вы занимаетесь?