— Мне помнилось, я уже говорил, но ничего страшного. Хкм-м, — будто подготовившись, издал. — Я вольный орлан, летающий из одной точки мира в другую в поисках своей музы, — красиво обговорил он.
— В прошлый раз Вы сказали почтовый голубь.
— Всё-таки помните… тогда отчего спрашиваете?
Боровский задумался.
— Люблю факты. Они для меня как… мм… сладостный яблочный пирог, — ответил он, имитируя манеру речи Градатского.
— О-о, неплохо извертелись. Признайтесь же, моё влияние?
Он снова пытался свернуть на другую кривую дорожку диалога, но на этот раз Боровский был неумолим.
— Ответьте на мой вопрос! Без шуток.
Лицо Градатского омрачилось, он опустил голову и непринуждённо достал из внутреннего кармана пальто свёрнутую кепку. Его глаза сверкнули, но отнюдь не гневом или восторгом. Эмоцию столь мутную ещё нужно поискать. Это был клубок, будто вязанный из ниток всех цветов. Да так халтурно повязан, что не разобрать сколько именно оттенков и в какой пропорции. Воздух вокруг них внезапно потяжелел.
— Вы славный малый, Александр Александрович… и Ваше общество мне ни в коем разе не претит, не подумайте, напротив, мне очень даже занятно с Вами беседовать. Но, понимаете ли… Я не привык выставлять свою личную жизнь на показ, кому бы то ни было, — пытался аккуратно выразиться он.
— Уж не знаю, чего Вы так скрываете. Но не могу я думать, что дело Ваше нечисто.
— Пустое волнение. Перед законом я чист. Разве что можно меня упрекнуть в недостойном отношении к полиции, но кто в наше время не без греха, верно?
— Тогда чего Вы юлите? Если не доверяете, то Богом клянусь, что скорее меня оденут в деревянный бушлат, нежели я проболтаюсь. Только молю, поделитесь, хватит измываться и подкидывать дров в костёр.
Градатский ещё сильнее потемнел, и под таким освещением глаза его были безразлично серыми. И стал он полностью выглядеть не как человек, а что-то совсем из ряда вон выходящее. Страшное и холодное. Он натянул головной убор, прибрав волосы, и приблизился к лицу Саши, пугающе вглядевшись в чёрный омут его очей.
— Я Вам доверяю, — произнёс он. — Но то, чем я занимаюсь… такому как Вы этого никогда не понять. Вы просто не рождены… Вы другой. Выросли без боли и обид, всегда имели кров и пищу, любая прихоть Ваша была исполнена стоило лишь сделать короткий щелчок пальца, — он щелкнул и послышался протяжённый звук. — Вы хрупкий… Пусть у Вас не дюжий ум и твёрдый нрав… но Вы сломаетесь, стоит лишь нажать в нужные точки… Саша, Вы мой дорогой друг и мне не хочется впускать Вас в этом грязный, пропитый мир. Поэтому не следует искать со мной встреч в холодные вечера, и уже тем более не стоит Вам копаться в моём грязном белье.
Боровский ужаснулся его взгляду. Казалось, от таких слов он должен изливаться переполнявшимися чувствами, или напротив быть обозлённым… но был он никаким. Ни холодным, ни тёплым. Пустым. Будто ни грамма эмоций не выскакивало из его души. Это был верх безразличия человеческого «я» и его небывалой силы. Но ещё больше он ужаснулся его словам. «Без боли, без обид… любая прихоть?», — обмывал Саша в голове. — Да, пошёл ты к чёрту!». Крикнуло залитое сердце, но промолчали сомкнутые уста. Как это было всегда. Он просто сглотнул горький катышек, образовавшийся в гортани, как сглатывал его и раньше. Эти слова пошатнули его и обидели до глубины его ещё детской сущности. Человек, которого только что он возвеличил, скинул его с этой высоты на самое ничтожное дно. Вот какова кара за кумира? Нет, это вовсе не она. Это наказание за бездумное любопытство, за жадность. Он хмуро опустил голову, и состояние его души было бесконечный дождь, грустный, жалящий дождь, капли которого это кислота, прожигающая души покровы. Казалось, ему нет конца и нет начала. Этот вечный ливень, под которым он с самого рождения без зонта. Он ещё один печальный атрибут его имени.
— В одном Вы ошиблись, Градатский. Мы не друзья… мы сожители. Было бы иначе, то и этого разговора мы бы миновали.
— Что ж, кто знает, — он развернулся, и встали они спиной друг к другу. — Тебя прямо, Боровский.
И он ушёл, растворившись в жёлто-чёрных красках.
А Саша побрёл. Побрёл по вновь тёмным улицам, насквозь проходя через безликую толпу.
Причины этой ссоры так глубоки, что иной раз пропадает желание окунать десницу в это мракобесие, и одновременно с этим они так ничтожны, что выискивая их кажется, будто ты попусту тратишь драгоценное время. Но тем не менее, после неё Градатского никто не видел. Он исчез как неприятное воспоминание. Кажется, он был, вот он есть, но только опомнишься, наведешь на него свои окуляры, его уже не существует. Градатский также появлялся и исчезал, словно призрак, блуждающий впотьмах дома. Быть может, его и вовсе не было, но следы его сапог на заднем дворике, который потихоньку облагораживался усилиями Марьи Петровны, являются доказательством того, что он хоть и изредка, но посещает жилище. Дни Саши протекали как никогда скучно, прогулки уже давно перестали приносить былой восторг, а учёба и поэзия вовсе утомляли. Размышление же… Оно остановилось, как перестают ходить стрелки часов или как потухает огонь камина. Для всего в этом мире нужна пища, топливо, коего Боровский был лишён. Он мог думать только о Градатском, о смысле его слов, о его психическом состоянии в момент разговора, но это вгоняло его в депрессию и всё больше отстраняло от всего мирского, замораживая мир вокруг. Из-за это он слабел. Его вечера проходили скудно и бесцельно. Он просто сидел, уставившись в пустоту, гния от одиночества.