От этих размышлений он бледнел до цвета свежевыпавшего снега. «Что же это… не уж то он знает меня лучше, чем я сам? Нормально ли это? Оказывается, я такой жалкий никчёмный сопляк… ребёнок! Который обиделся на правду, — ещё сильнее он поник, начав уже погружаться в зыбучее лжетёплое отчаяннее. — А мне казалось, я довольно-таки силён… должно быть, так все думают, пока их не опустят в дерьмо с головой… и я сейчас в нём по самые гланды. Какая жалость жить такой блохой на теле общества. И что же мне таким и помереть? Помереть? Я? Смерть такого ничто ничего и не значит… тогда зачем ему жить? Какой смысл в жизни бесполезного мусора вроде меня?»
Ответ: никакого.
«Но я всё равно хочу жить, однако, как же существовать в этом мире такому слабаку и трусу». Ответ: стать сильнее. «Верно… сильнее. Только вот руки плевать хотели на моё желание, дрожат родимые». Он ополоумевшим взглядом смотрел на свои руки, которые неутолимо тряслись. Тряслись они уже не из-за увиденного мёртвого тела, а из-за безумных мыслей, которые с невероятной скоростью продолжали распространятся по каждой клеточке его тела, заставляя их трепетать. «Чтобы жить я должен быть сильным! Сильным, мать вашу, — кричал он в душе. — Для этого каждая косточка должна меня слушаться!». Чтобы успокоить безобразный блуд рук, он зубами вцепился в область между большим и указательным пальцами, пустив немного крови. Разум прояснился и тут же переключился на болезненное чувство, перестав воспринимать другие ощущения, приходящие не только извне, но изнутри. Зрачки перестали бегать и остановились, став рассудительными и спокойными. Непроизвольные телодвижения прекратились, а разум прозрел, изгнав противное отчаянье, которое всегда норовит обнять хилую душонку, когда та начинает плутать. Былой стержень… дал трещину.
Как раз после этого в комнату зашёл Тимофей Сергеевич. Но прежде чем поведать, что было дальше, правильнее будет сказать пару слов об этом человеке. Ему было уже под тридцать лет, он бывший военный, который хорошо служил в рядах бравой кавалерии. Совсем недавно вернулся с Польской земли, где какое-то время находился вместе со своим полком по указу Его Святейшества. Теперь же он в заслуженном отпуске, живёт в Москве на собственной квартире, а сюда приехал лишь поздравить отца. Лицом и фигурой он весь ушёл в своего батюшку, тело его массивно и стройно, как и подобает мужчине, а уж тем более солдату. Характером правда вышел добрым и прямым, совсем не таким каким должен быть предприниматель вроде Сергея Георгиевича, оттого и близко не знакомился с отцовским ремеслом, а по примеру дяди ушёл в армейскую жизнь. Зайдя в гостиную, он тут же подошёл к своей матери Анне Михайловне, которая занималась известным делом. Он лишь мельком посмотрел на Сашу, который потихоньку принимал нормальный окрас лица. Тимофей Сергеевич начал успокаивать мать, нежно гладя её по плечу и утирая слёзы платком. Он сел рядом с ней и крепко прижал к своей груди, зарывшись в её шелковистых волосах. Понемногу, но она переставала плакать и лишь лёгонько пошмыгивала, растирая покрасневшие глаза.
— Вы пришли с господином Градатским, как я понимаю?
— Да.
Они обменялись любезностями, как предписывает этикет, и начали разговаривать. Но прежде Тимофей Сергеевич отвел мать в спальню, чтобы та отдохнула, а после рассказал Боровскому о случившемся. Помимо этого, они немного поговорили и о других менее важных и отвлечённых темах для того чтобы разбавить гнетущую атмосферу и лучше узнать друг друга. Боровский спросил его о жизни в Москве, сильно ли она отличается от столичной. И всё в этом духе. В это время Александр был уже собран и чётко контролировал своё тело и чувства.
— Как я погляжу, Вы были не в самых прекрасных отношениях со своим отцом, — произнёс Боровский. — Скажите, Вы его ненавидите?
— Смотря за что?
— А причин разве много?
— Уйма и мешочек. Он не был любимым отцом, но и не ненавистным. Воспитывал как все, за редким исключением. Дело я его не понимал, но оттого и подался в армию. Если желаете конкретики, то больше всего ненавидим мне его характер. Он вспыльчивый и до одури страшный. Не знаю такой он от природы или это влияние его шаткой психики, но было это невыносимо. Невыносимо смотреть, как громадная туша со всей силы побивает хрупкую девушку, когда та в слезах просит пощады и прощения. Если и ненавидел, то в первую очередь за это. А уже во вторую за его безумный бред и противную горделивость.