— Та женщина Ваша мать? — он кивнул головой.
— При виде очередного такого словно показательного избиения я полыхал. И простит меня Господь, но поделом сукиному сыну.
Вид его стал грозен, а глаза болезненно блестели, не то от внутренних смятённых истязаний, не то от яростного пламени. Боровский замолк, а чуть позже, слегка качнувшись, встал.
— Я понимаю Ваши терзания, — произнёс он. — Я сам не до конца понимаю, что следует испытывать к своему родителю. Поэтому не корите себя сильно.
Савенин кивнул головой, поблагодарив улыбкой. После смелым шагом Боровский ушёл к Градатскому, который вовсю любовался дверным пролётом, уставившись заворожённо. Казалось, дверь ему была куда интересней, чем всё содержимое комнаты. Как, впрочем, и само безжизненное тело, на которое Саша лишь украдкой взглянул, боясь собственной реакции. Но к удивлению, его не понесло по лихорадочным волнам, а забросило в тихое озеро, где он тонул в холодном безразличии. Градатский заметил эти лёгкие перемены, и с какой-то опаской расширил глазницы, не то поразившись, не то ужаснувшись. Хоть перед ним стоял всё тот Боровский заводской сборки, такой же наивный и ребячливый, но за одним еле заметным отличием. Оно было таким маленьким, словно короткий мазок художника, не влияющим на всю картину в целом, но предающим одной из её частей особого очарования. Быть может, это взросление или природное привыкаемость, но то, что раньше вызывало у него позывы рвотных масс, ныне не заставляет даже прищурить взгляда. Он обратил внимание на укус на правой руке и непроизвольно ухмыльнулся.
— Вижу Вам лучше?
— Да, это было минутное смятение.
— Должно быть, просто переутомились.
— Мне примерно обрисовали, что здесь произошло, но я никак не могу понять, зачем Вы здесь? Разве не чистой воды самоубийство?
— Соглашусь, с виду всё выглядит именно так, — утвердительно сказал Градатский.
— Я разговаривал с Тимофеем Сергеевичем и узнал, что служанка, которая обнаружила господина Савенина, утверждает, будто тело тогда ещё покачивалось. Вы знали этот факт?
— Он был в Яшиной книжице. Давайте представим, что если бы это было убийство, у кого мог быть мотив?
— Насколько мне известно, мотив был как и у жены Савенина, так и у сына.
— Так-так, — с интересом, — поподробнее можете?
— Сергей Георгиевич был несносным человеком, бил жену на глазах у сына, и тот за это его люто ненавидел. Если вкратце.
— О, как… у брата его тоже зуб имелся. Ссора у них о финансировании разгульной жизни недавно была.
— Так что же, если бы было убийство, то все трое были бы под прицелом? — задумчиво произнёс Саша. — А что насчёт секретаря, как его… Шталова? Я его не видел.
— Я послал за ним и горе братцем. Скоро должны обернуться.
Градатский продолжил увлеченно рассматривать объект своего ежесекундного обожания, а на Боровского отчего то нашло желание повнимательнее изучить усопшего. Он тщательно осматривал его чёрный фрак с воротником в виде шали, сотканный из дорогой и качественной ткани, который обычно надевают на торжества и важные мероприятия. Фрак этот расширялся в бёдрах, а его пышный рукав на плечах ещё сильнее выделял крепкие плечи и руки хозяина, при это делая кисти тоньше и изящнее. Под ним находился корсет, который плотно сжимал выпуклый живот, придавая обвисшей коже подтянутость.
— Как думаете зачем он так вырядился посредине дня?
— Примерял должно быть. Он ведь педант, да и похоже нарцисс.
— Нарцисс?! С такой-то худой бородёнкой?
— Своеобразный нарциссизм согласен.
После Боровский наметил взор на шею, на ней он ничего примечательного не увидел, кроме синюшных линий, как видно, от галстука, ощупывать же шею он посчитал излишним. Самое странное, что сразу бросилось ему в глаза это пальцы рук, они были перебинтованы плотной тканью. Что заставило его задуматься. По комнате пробежался свежий ветерок, принёсший с собой мокрых запах какой бывает только после дождя. Саша посмотрел на распахнутое окно, и некая сила поманила его к затворкам. Он взглянул вниз, там беспечно протекала Нева и виднелись лишь каменные стены, утыканные оконными выступами. В отличие от Градатского, гардина, ровно как и дверь, никак не приманила его внимания, в отличие от книг, которые он с неподдельным любопытством изучал. В комнате нависло протяженное молчание, оба молодых человека не издавали ни звука, будто боясь нарушить идиллию тишины, но было так лишь до прихода двух господ, один из которых громко басил по всей квартире. Если была надобность их кратенько описать, то было бы это так: толстый и тонкий. Тот что полненький — это старший брат Савенина, Виктор Георгиевич. Весьма тучная личность, с невыразительными чертами лица, но зато не такими отталкивающими, напротив, такими, которые нравятся пожилым дамочкам. Он был ухожен, нет, даже прилизан воском и утягивающим корсетом, который он надевал всякий раз, когда выходил на прогулку, чтобы чуть что выглядеть подобающее. На теле его красовался приличный тёмно-зелёный сюртук с золотыми пуговицами, а в руке крепко зафиксировалась деревянная трость, постукивающая по паркету. Вслед за ним шёл Роман Шталов — секретарь. Вполне себе нормального телосложения мужчина, который лишь кажется тощим на фоне предыдущего товарища. Лицом он весьма приятен, но только до того момента, пока не взглянешь ему в глаза. Они были страшно уставшими, под ними висели два нехилых чёрных мешочка, которые словно кренили позвоночник под своим весом. Одет он был скромно, не бедно, как и подобает простому бумажному пловцу, не выплывающему из этой трясины. Боровский и Градатский вышли с ними поздороваться, пожав руки. После их провели в комнату, чтобы посмотреть на их реакцию. Но была она совершенно обычной, непримечательной, оба перепугались, налились потом и быстро удалились из помещения, сев на злополучный диван, который, видать, сегодня был местом слёзопускания.