— Хоть Вы и говорите, что день у Вас не задался… Вы выглядите куда бодрее и живее, чем при нашей первой встрече.
— Живее? — он ухмыльнулся. — Если учитывать тот факт, что при ней Вы огрели меня подсвечником, свалив замертво… То спасибо… буду и дальше стараться выглядеть живее трупа.
— И что же случилось с Вами в это замечательное утро?
— Череда неприятных случайностей, только и всего.
— Дайте-ка угадаю, некая паскуда окатила Вас водицею или бросила в сугроб?
— Всё это мелочи, способные вывести лишь малодушных! Меня таким не проймешь. Здесь ситуация поинтересней будет. Вот смотрите.
Он указал на своё поношенное чёрное пальто с вырванным рукавом.
— Александр, Вы представляете. какой-то бездарь так куда-то спешил, что в толпе оторвал мне рукав. Ну, не гад ли? Вы то со мной согласитесь хоть!?
— Вы так переживаете из-за пальто? Сколько оно стоит, если имеете проблемы с финансами, я могу одолжить немного.
— Ему грош цена, селёдка на базаре, больше не дам. Оно для меня скорее ценное воспоминание, нежели атрибут одежды. Это пальто принадлежало моему деду, вертись он в могиле. От этого мне обидно, что неплохую вещь попортили.
— Вы никогда не рассказывали о своей семье, поведаете?
— Нечего особо говорить, семья самая обычная. Растил меня дедушка, сварливый старикашка с манией величия и жуткой паранойей. Был он доктором при Академии наук, ну, был до того момента как «поехал» в далекие дали. Много путешествовал, и я вместе с ним, много он знал, о многом говорил и, к счастью, немного написал. Вырос я под его чутким руководством, обучался на дому, поэтому в лицей не ходил и дружбы со сверстниками не имел. От того стал слегка асоциален.
— Так значит, добрых слов о деде у Вас не найдется?
— Я могу отдать должное его педагогической методике, весьма эффективно.
— Расскажите ещё о Вашей семье, мне интересно узнать.
— Повторюсь, нечего говорить, родители и старший брат скончались, когда я был достаточно молод, лет двенадцать или того меньше. В детали детства нет смысла вникать… Раз уж зашла речь о предках… то расскажите и своих. О деде, я слышал он занятная личность.
— Здесь тоже много не скажешь. Он умер ещё до моего рождения, поэтому могу судить о нём только по рассказам Марьи Петровны и других.
— Был он дурной, простите меня, — влезла Петровна, говоря с кухни. — Крикливый и буйный, в себе ничего не держал. Молодец мужик!
Она говорила так вольно и раскрепощённо, будто о старом друге с деревни, нежели о батюшке своём. Однако они не придали этому никакого значения, напротив так было ещё интереснее. Боровский вообще никогда не ругал её за речь, если бы она излагала свои мысли, как-то иначе, ему было бы непривычно. Да и тем более бранного слова она не скажет, и худого мнения не выскажет. «Продолжай, Петровна».
— Признаться Вы и дед Ваш, люди совершенно разного помёта… яблоко в общем укатилось. Александр Сергеевич более на него походит, особенно если не в духе. Случай был на моей памяти, — она задумалась говорить или нет. — Я же его с детства знаю… мы в как-то гурьбой ребятишек играли в лесу. И давай разбегаться. Прятки это были кажется. Мне водить выдалось, ну вот я и пошла искать, и так всех заискалася, что сама затерялась. Сутки бродила, дура молодая! Меня Сергей Петрович то и нашёл, а потом как обругал, сколько слов бранных сказал… Эх, молодость. А как я ему радовалась, когда увидела в чаще лесной, как радовалась. На руки ему сразу бросилась, чуть хлопковую рубашку не разодрала.
— А что насчёт истории, как ты чуть не посваталась? Любимая история Петруши, он её раз сто мне рассказывал.
— Было дело, — ностальгически произнесла она. — Меня прадед Александра Александровича насильно сватать захотел на малахольном с соседнего посёлка. И тогда Сергей Петрович сказал: «Нет, Машка за идиота энтово не пойдет» … и забрал меня прям из-под венца, а потом виллою отбивался от горе-мужа и отца своего, — посмеялась. — Кажись покалечил его даже. Вот так я в девках и осталась, — улыбнулась.
Она вспоминала это, и тепло наполняла её сердце… день и правда был чудесен.
— Хм-м… действительно, на нашего мирного Сашу не смахивает. Видать и вправду укатилось.
Градатский похлопал того по плечу, громко смеясь. Боровский лишь отвёл глаза, подумав: «Может я тоже вспыльчивый, просто в руках себя держать умею». Дома стало ещё приятнее и оживлённее, смех расползался по стеночкам, словно вьюнок, опоясывая собой всё пространство.
— Александр Александрович, у меня к Вам просьбу будет одна. Не уважите?