— Вам явно дурно, — сказал преклонных лет врач, подойдя к нему и приложив ладонь ко лбу. — Божешь, да у Вас температура не иначе! Сейчас же в палату, раздевайтесь, медсестра принесёт Вам сухое белье, — произнёс он повелительным тоном.
— Нет, — лаконично издал, похрипывая. — Со мной всё будет в порядке, я к такому уже привык.
— Вы уверены?
— Абсолютно.
Он неуверенно улыбнулся и вышел к экипажу, который покатил домой. Там Градатский сообщил известие Марье Петровне, которая разрыдалась от счастья. Стальные нервы тётки на самом деле скрывали огромные волнения, она старалась держать их в узде, но от таких благих новостей не сдержалась. Позже Петровна передала вести Ульхиной, которая в свою очередь донесла Лазарю. Сказать, что он был удивлен не сказать ничего, о подобной заварушке он не мог даже помыслить. Эта история буквально перевернула его представление о друге, теперь в его голове был не непутевый задиристый Сашка, а некий загадочный Боровский, которого он уже не понимал. И это непонимание его тяготило.
На протяжение двух недель и Лазарь, и Ульхина навещали его, беспокоясь о самочувствие. Градатский же не пришёл ни разу с того момента, его постоянно беспокоили повестки из суда и полицейского управления. Там он пропустил через себя огромную кипу документов и объяснительных, которых жутко ненавидел.
На следующий день после того, как Боровский проснулся, Градатский решился справиться о его здоровье. Саша тепло его встретил, расплывшись в улыбке.
— Доброго дня, Константин Григорьевич. Как Ваше ничего?
— Как и прежде страдает от скуки, — смеясь, ответил он. — Как Вы будете?
— Жалуюсь только на дырку в боку, сквозит временами. Хожу понимаете, как духовой инструмент, — оба рассмеялись в голос. — Мне сказали, да я и сам немножко помню, что Вы меня спасли… большое Вам спасибо.
— Не стоит, — ответил он, опустив глаза. — Вы бы поступили также.
— Ах, — внезапно издал он. — Константин Григорьевич, Вы же не сообщили моим родителям об этой ситуации?
— Согласно всем правилам должен был, но не стал этого делать. Решил, что если Вашей жизни ничего не угрожает, то, как только проснетесь, сами сделаете что должно.
Боровский выдохнул с огромным облегчением.
— Также я поговорил с местными издательствами и о Вашем участие в этой истории умолчат. Думаю, Вам это только в плюс сыграет.
— Да, это так. У меня есть еще одна просьба.
— Слушаю.
— Расскажите мне всю историю в мельчайших деталях, а то к собственной памяти никакого доверия нет.
В течение часа Градатский красочно описывал свой тернистый путь, открывая свой рассказ позитивной фразой: «Я сразу, чтобы не огорчаться и не впадать в уныние, настроился на поиске Вашего трупа. Так гораздо практичнее, не так ли?».
Под конец истории Боровский поинтересовался:
— Что стало с Беспутниковым? Посадили уже?
Градатский замешкался в ответе, что не мог не заметить Боровский.
— Он умер… после того, как сбежал в лес, я последовал за ним, и-и… мы боролись, — произнёс холодно. — Мне пришлось убить его.
— Вот оно как, — внезапно погрустнев, произнёс Саша. — Это грустно… это очень грустно.
Он прикрыл глаза рукой и тихонько заплакал.
— Я не хотел, чтобы и его жизнь так оборвалась, Константин Григорьевич… Я не хотел, чтобы из-за меня люди умирали! — произнёс он на повышенных тонах. — И более того я не хотел, чтобы мой лучший друг из-за меня убивал! Вы это понимаете?!
Его охватила паника.
— Вы здесь невиноваты, будь уверенны. Я прекрасно осознаю Вашу любовь к человеческой жизни. Но людям приходятся иногда убивать, так как есть ситуации, когда выхода не остается.
— Вы убивали прежде?
Градатский снова замешкался и, будто пытаясь, придумать ложь, поднял взгляд вверх. Но позже уверенно заявил:
— Да, я убивал прежде.
Боровскому одновременно стало и легче, и хуже. «Значит я ошибался на его счёт, а Беспутников был прав». Минута ему потребовалась, чтобы успокоиться.