Боровский рассказал всё как на духу, не утаив ничего. Градатский же выслушал нелёгкую историю и произнёс следующие слова:
— Я Вас понимаю, Боровский, понимаю, как никто другой. Понимаю, как человек сам сталкивающийся с таким в своей практике. И я Вам скажу такую вещь: Вы не виноваты…
Эти слова сразу ударили в сердце юноши.
— Вы не виноваты, — продолжил Градатский. — Вы всего лишь желали помочь, верно? В смерти того юноши виноват лишь тот полицейский. Это он поставил ему смертный приговор, а не Вы… Вы не должны никого слушать, если кто-то против значит он не прав, значит он против Вас.
От слов Градатского юному Боровскому не стало легче, а лишь наоборот смятение ещё сильнее окутало душу.
— Вы как всегда сладкоречивы. Но почему мне только хуже от Ваших слов.
Градатский удивился, так как раньше его слова всегда могли его успокоить. «Сначала ты не испугался меня, а теперь и вовсе глух к моим словам. Что же произошло?»
— Я теперь не доверяю Вашим взглядам. Не после всего произошедшего. Для Вас жизнь человека всего лишь некая вещь, я прав? Она не ценна, по крайнее мере не ценнее любой безделушки, что есть в мире. Так Вы рассуждаете. Вы говорите я не виноват, но слышать эти слова от человека, что хладнокровно убивал… ни капли не внушает спокойствия. Я привык к тому, что Вы холодный человек, Градатский, но я считал, что Вы хотя бы будете в смятении после того как убили человека. Но я вижу, даже по Вашему лицу сейчас, по-Вашему омерзительно спокойному лицу, что Вам всё равно. И было всё равно тогда, когда Вы его убивали. Признайтесь мне, что мои чувства Вам не поняты и что Вам плевать на них.
Градатский отвел взгляд и встал с дивана, собираясь уходить на второй этаж.
— Вы точно подметили, что я скуп на эмоции, — начал он. — С детства мне внушали, что проявление эмоций есть слабость, которую нужно искоренить. За каждую слезу, за каждый блеск в глазах, за каждое неконтролируемое движение лица… я был наказан, я был наказан за бытие человеком. Меня превратили в бездушную машину, которое настолько далека от человека, что не способна даже понять его. Я ненавидел своего деда, того, кто сделал это со мной. В детстве я поклялся не стать таким как он, не стать его виденьем идеального человека. Но увы….. Я ничего не чувствовал, когда убивал Беспутникова И да, я не понимаю Вашей боли сейчас, а успокаиваю лишь через манипуляцию. Но мне не плевать на Вас… просто это всё, что я могу сделать.
Боровский поразился искренностью его слов. В тот момент впервые Градатский рассказал о себе нечто важное, нечто что не говорил никому прежде. Впервые он показал человека внутри себя, человека без маски. И этот человека был пуст.
— Простите, — произнес Саша. — Я сказал эти с горяча… не в серьез.
Градатский легко улыбнулся и поднялся наверх.
Боровский же ушёл в свою комнату и пролежал там весь день и всю ночь. Он прокручивал в своей голове слова Дюжева и Градатского и старался определить верные, но как бы он долго не думал, не мог принять свою вину и свою невиновность. Боровский прошёл через все круги ада, он изувечил свою душу. Он винил себя за смерть Беспутникова, за Градатского, которому пришлось убить человека, за свои слова, обидевшие друга… и наконец в его голову ударила мысль, нашлось решение, которое он и его сердце приняли.
На утро измученный он ушёл из дома. Он встал раньше всех, раньше Марьи Петровны, раньше Градатского, раньше Санкт-Петербурга. Он шёл как в тумане, его глаза устали плакать и просто были красными. Боровский стоял перед дверью дома, где никогда не был, но знал кто там живёт. Он вяло ударил три раза по двери, и она отворилась. На пороге стоял Дюжев, он, слегка удивившись, впустил юношу. Квартира была небольшая, вся заполненная книгами и стопками бумаг, а в углу стояло занавешенное зеркало. Это был скорее кабинет, нежели квартира. В углу под завалами книг виднелась кровать, а посреди комнаты стоял стол, также заваленный вещами. Дюжев сел за него и, закинув ноги на стол, фыркнул.
— И зачем пожаловал? Просить прощение? Так оно мне не нужно…
— Мне не за что просить прощение, Николай Николаевич… Я не виновен.
Дюжев удивился его словам, он скинул ноги со стола и уже сжимал кулаки, тогда Боровский продолжил:
— Я не виновен, но признаю, что это мой грех, и расплачиваться за него тоже мне.
— Чушь! — возмутился Дюжев. — Если ты не виновен, то о каком грехе может идти речь?!
— Это не чушь! — крикнул Боровский. — Я не виновен в том, что случилось, но я понимаю, что этот грех лежит на мне. Я желаю искупления.
— Желаешь искупление значится? Иди в монастырь и молись за упокой его души. Больше мне нечего тебе сказать, — ответил он, махнув рукой. — Уходи.