Сам батоно Эдуард не жаждал этой встречи, это было что-то типа "общественной нагрузки". В стране готовились реформы, реформы жесткие и кардинальные, причем те кто их готовил отчетливо осознавали то, что речь идет не о реформах - речь идет о ломке всего жизненного и хозяйственного уклада огромной страны, о присвоении собственности, которая юридически принадлежала государству, а должна была принадлежать им. Реформа была задумана потому, что люди, которые были наверху, которые пользовались немалыми жизненными благами, будучи на Западе задумались о том, что все таки они ущемлены в правах. Да, они могли самодурствовать, могли брать взятки, могли отовариваться в распределителях, могли покупать Мерседесы - но они не могли главного. Они не могли передать по наследству то, чем они управляют. То чем владеют - могли, например дачку и Мерседес, нажитый кровью и потом (чужими) - а вот завод, где ты директор - не могли. На Западе такие же как они промышленники могли - а тут не могли. Это надо было изменить.
Реформа должна была ограбить миллионы и миллионы людей - но реформаторам было на это наплевать. Не наплевать было только на тех людей, которых приглашали сейчас на партийные учебы и разъясняли как быть дальше, как пойдут на самом деле реформы и куда надо вкладывать деньги, чтобы не потерять их. Потому что тот же Судья или Наркомафиози или Вор с Иссык-Куля - это вам не обычные советские люди, которых можно оболванивать, грабить - и они вам ни слова не скажут. Вор с ИссыкКуля уже обагрил руки кровью высокопоставленного партийца - и ему ничего за это не сделали. И Ленинградец, друг покойного Высоцкого - не остановился перед убийством первого секретаря обкома партии и ему тоже ничего за это не сделали. Любой из них мог объявить войну партийной и правительственной верхушке, найдя понимание и помощь у других таких же как он. Любой из них мог послать убийц и убить, к примеру того же Шеварднадзе или Яковлева - паровозов перестройки в ЦК, не говоря уж о менее заметных, но не менее значимых фигурах. Горбачева вряд ли бы смогли убить... слишком хорошо охраняют... хотя все возможно.
И поэтому - именно ЭТИХ людей кидать было нельзя. С ними нужно было договариваться. И их деньги нужно было сохранить.
- Батоно...
- А... - обернулся Шеварднадзе... - это ты... Я на море тут смотрю.
На террасу неспешно вышел некий Солико Хабеишвили, который в данный момент отбывал наказание в виде лишения свободы за взятки. Из следственного изолятора КГБ он плавно переместился в Нижний Тагил, в "ментовскую зону", а потом, по ходатайству "уважаемых людей" был переведен отбывать наказание в Грузию. Отбывал он его весьма своеобразно - снял небольшой домик в горном селе недалеко от исправительного учреждения и там жил, являясь раз в неделю на поверки. Далеко уезжать было нельзя, потому что в любой момент могла нагрянуть проверка из Москвы и заключенный должен был быть на месте. Потому, в Абхазию бывшего второго секретаря Компартии Грузии доставили на милицейской машине в компании двух сотрудников милиции, которые сейчас сидели в пристройке с обслугой, ели шашлык и пили вино. Официально это называлось "следственное мероприятие с выездом на место" - якобы Хабеишвили должен был показать, где он зарыл золото...
- О чем думаешь, батоно... - Хабеишвили был очень проницательным человеком, он сразу понял, что со старым другом что-то не так
- А... О многом... - Шеварднадзе зябко передернул плечами, хотя на террасе было тепло - опасаюсь я что-то
- Этих?
- Да нет... Плавно все идет. Как бы не сорваться
- Ты о чем? - не понял Хабеишвили
- Я об этом. О большом.
- Ах во-о-н... Не переживай, батоно, так - все плавно идет, потому что люди этого хотят. Понимаешь- люди. Обрыдло им все.
- Может и обрыдло. Но всем ли?
- А кто не согласен - тех прижмем к ногтю. Время, батоно, время. Гости ждут...
- Да... Как они?
- Дошли до кондиции. Но много не позволяют. В плепорции. - ввернул Солико русское словечко, которое подхватил, пока пришлось посидеть.
- В плепорции...
Гости уже ждали. Судья, полузакрыв глаза музицировал без нот, на память - благо тут было старинное русское пианино "Александр Услаль" еще прошлого века изготовления, остальные кто просто сидел, кто тихо переговаривался между собой. Но как только батоно Эдуард вошел в комнату - все разговоры мгновенно прекратились и семь пар жестких, волчьих глаз уставились на члена Политбюро ЦК КПСС. Только представитель московской торговли не имел такого взгляда - но он и сидел отдельно, и с ним никто не желал разговаривать, он был единственным бобром, не овцой, а бобром, глупым лохом на этой встрече. Остальные, как бы богаты ни были - были именно волками и каждый то и дело прикидывал, как бы половчее вцепиться кому-нибудь в горло. Все волки жаждут крови.