– Что же вы, черти, делаете? – взревел он. – Что же вы делаете? Что вы делаете, сукины дети?!
– Мистер Редман…
– Что? Что же вы, вашу мать, вытворяете?
Дверь с шипением распахнулась. Трое здоровяков в форме оливкового цвета вошли в палату. Все с фильтрами в носах.
Дитц увидел их и рявкнул:
– Убирайтесь отсюда к чертовой матери!
Троица выглядела нерешительно.
– Нам приказали…
– Убирайтесь отсюда – и это приказ!
Они ретировались. Дитц спокойно сел на кровать. Помятые лацканы пиджака да спутавшиеся, падающие на лоб волосы. Вот, собственно, и все, что изменилось. Спокойно, даже с сочувствием, он смотрел на Стью. На мгновение у того возникло дикое желание вырвать фильтр из носа Дитца, потом он вспомнил Херальдо – ну до чего же глупая кличка для морской свинки. Накатило отчаяние – на него словно выплеснули ушат холодной воды. Он сел.
– Иисус в коляске!.. – вырвалось у Стью.
– Послушайте меня, – вновь заговорил Дитц. – Я не виноват в том, что вы здесь. Нет в этом вины ни Деннинджера, ни медсестер, которые приходят измерить вам кровяное давление. Если кто и виноват, так это Кэмпион, а с него взятки гладки. Он сбежал – но в таких обстоятельствах сбежал бы и я, и вы. А позволила ему это сделать техническая неполадка. Такова ситуация. Мы пытаемся исправить ее, все мы. Но в том, что она возникла, нашей вины нет.
– Тогда кто виноват?
– Никто. – Дитц улыбнулся. – Ответственность лежит на стольких людях, что ее как бы и не существует. Несчастный случай. От этого никто не застрахован.
– Несчастный случай, – повторил Стью чуть ли не шепотом. – А что с остальными? Хэп, и Хэнк Кармайкл, и Лила Бруэтт? Их малыш Люк? Монти Салливан?
– Секретные сведения, – ответил Дитц. – Хотите еще тряхнуть меня? Если полегчает – трясите.
Стью ничего не сказал, но его взгляд заставил Дитца опустить глаза и заняться изучением складок на своих брюках.
– Они живы, – ответил он. – Может быть, со временем вы их увидите.
– Арнетт?
– Карантинная зона.
– Кто там умер?
– Никто.
– Вы лжете.
– Мне жаль, что вы так думаете.
– Когда я смогу уйти отсюда?
– Не знаю.
– Секретные сведения? – с горечью спросил Стью.
– Нет, просто неизвестно. Вы, похоже, не заразились. Мы хотим узнать почему. После этого вы свободны.
– Могу я побриться? Кожа зудит.
Дитц улыбнулся:
– Если вы позволите Деннинджеру вновь начать обследование, я пришлю санитара, чтобы побрить вас прямо сейчас.
– Я и сам умею держать бритву в руках. Я занимаюсь этим с пятнадцати лет.
Дитц твердо покачал головой:
– Боюсь, это невозможно.
Стью сухо улыбнулся:
– Опасаетесь, что я перережу себе глотку?
– Скажем так…
Стью прервал эту речь приступом сухого кашля, такого сильного, что его буквально согнуло пополам.
Дитц отреагировал мгновенно. Вскочил с кровати и пулей понесся к двери, будто не касаясь ногами пола. Выхватил из кармана квадратный ключ, вставил в замочную скважину.
– Не напрягайтесь, – остановил его Стью. – Я просто пошутил.
Дитц медленно повернулся к нему. Лицо его изменилось. Губы сжались от злости, глаза горели.
– Вы – что?
– Пошутил, – повторил Стью. Улыбка его стала еще шире.
Дитц сделал по направлению к нему два нерешительных шага.
– Но почему? Почему вам захотелось так пошутить?
– Извините. – Стью продолжал улыбаться. – Эта информация засекречена.
– Говенный ты сукин сын! – В голосе Дитца слышалось восхищение.
– Можете идти. Скажите им, пусть приступают к своим анализам.
В ту ночь он спал лучше, чем в любую из ночей, проведенных здесь. И ему приснился удивительно яркий сон. Сны ему снились часто (жена жаловалась, что он ворочается и бормочет во сне), но такой – никогда.
Он стоял на сельской дороге, в том самом месте, где твердое покрытие уступало место белой, как кость, укатанной земле. Ослепляющее летнее солнце клонилось к горизонту. По обе стороны дороги уходили вдаль засеянные кукурузой поля. У обочины стоял указатель, но слой пыли не позволял прочитать, что на нем написано. Издалека доносилось резкое воронье карканье. А поблизости кто-то играл на акустической гитаре, перебирая пальцами струны. Вик Полфри тоже играл на гитаре, и музыка ласкала слух.
Вот куда я должен прийти, подумал во сне Стью. Да, то самое место, все точно.
И что это была за мелодия? «Прекрасный Сион»? «Поля у дома моего отца»? «Нежное прощание»? Какой-то псалом, который он помнил с детства, ассоциирующийся с купанием и пикниками на природе. Но Стью не мог вспомнить, какой именно.